Солнца небесный лебедь

Моя Печаль все шепчет мне О днях осеннего ненастья, Что краше не бывает дней — Деревья голые в окне, Луг, порыжевший в одночасье… Все шепчет мне, что осень — рай. Все хочет повести с собою: Как тихо после птичьих стай! Как славно стынет сонный край, Одетый звонкой сединою. Нагие сучья на ветру, Туманы, вязкая землица — И снова шепчет: все к добру, И если я глаза протру, То не смогу не согласиться. Как объяснить, что не вчера Я полюбил ноябрь тоскливый. И стоит ли… Моя сестра, Печаль… Ненастная пора Со слов твоих — вдвойне красивей. (Р. Фрост «Ноябрьская гостья»)

— Господин Хонгсаван, на этот раз мне нужно чуть больше времени. — Не боитесь, что вас станут искать, мистер Малфой? — У меня небольшой отпуск. Коллеги думают, что я две недели проведу на морском побережье. А дома… дома меня ждать, увы, некому. Сын в школе. Моя жена умерла несколько лет назад. — Хорошо, как вам будет угодно, — голос господина Хонгсавана звучал тихо, словно говорил он со мной через деревянную стену, — я все хочу сказать вам, мистер Малфой… впрочем, у нас еще есть время. И снова бесконечные пути, ведущие к знакомым дверям, удушающий запах благовоний, жар камина и азиатский этикет. Тянусь к переносящему во времени камню с благоговением. Никогда раньше я не нуждался в нем так отчаянно. Вот солнце согревает крыши башен Хогвартса: две недели до выпускных экзаменов. Они ужасно долгие, грозящие настоящим расплавлением мозга. Потому что весна. Необыкновенно теплая, живая, звонкая забирается под мантии, щекочет за бока. И будто не было войны, и не топтали ноги Пожирателей смерти этой земли всего год назад — вот маленькая группа студентов, расположившаяся во дворе на солнце, лениво листает конспекты, поедая принесенные с собой сэндвичи. А двое старше всех: Грейнджер и я, ведь мы единственные, кто вернулся в Хогвартс, пропустив год, чтобы закончить обучение. Она, потому что это — отличница Гермиона, а я только ради этой девушки, ради того, чтобы изредка ловить ее взгляд на совместных занятиях, во время обедов в Большом Зале. Тогда и сейчас. — Нельзя ли аккуратнее?! — восклицает она, хмурясь. Мы сталкиваемся в коридоре на полном ходу. Из рук ее падает увесистый томик по Нумерологии, а я все же удерживаю в руках свои конспекты. Лобовое столкновение. Самое настоящее и притом, довольно комичное. Прыскаю в кулак и моментально наклоняюсь за ее учебником. Гермиона все еще потирает покрасневшую кожу, а я протягиваю ей книгу: — Извини, пожалуйста. Вот возьми — это, кажется, твое. Она готова кинуть мне в лицо ответное ругательство, делающее наше общение привычным, логичным и законченным. Но слова застревают где-то внутри, и она стоит, приоткрыв рот, шевелит губами, ну точно гигантская рыба. Неуверенно, будто протягиваю ей не фолиант, а ядовитую лягушку, берет учебник из моих рук. Робкая благодарность срывается с девичьих уст. Она все еще смотрит на меня, и сердце мое трепещет от нежности, понимая КАК затянулся этот момент. Гораздо дольше, чем нужно — ее взгляд на моем ушибленном подбородке. — Хороший фингал у тебя будет, Малфой, — вдруг с улыбкой заключает она, — но если разрешишь, я помогу тебе. — О, конечно, — спохватываюсь я, понимая, что этот долгий взгляд вызван лишь масштабной синевой, разливающейся по подбородку. Она ведет по воспаленной коже палочкой и шепчет заживляющее заклятье. Я перестаю чувствовать боль. Почти. — Теперь моя очередь, — и я достаю свою волшебную палочку. … Вечером она смотрит на меня, когда в Большом Зале все собираются на ужин. Она старается делать это незаметно, но не получается. Головы многих студентов склонены над конспектами, так что я легко ловлю ее взгляд и… приветственно машу рукой. Но девушка отворачивается, насупившись, чтобы… — Что вчера все это значило? — спрашивает она, подойдя ко мне на Зельеварении. — Ничего. Ты посмотрела на меня, и я счел, что нужно поприветствовать тебя. — Что это еще за новости? — начинает терять терпение девушка, — что ты задумал? — Ничего, Гермиона. Просто я подумал… через две недели выпускной, и мы, наверное, вряд ли когда-то еще встретимся в этой жизни, вот я и решил, что неплохо попытаться не остаться врагами. — Что? — недоуменно и слишком громко спрашивает она. Этот возглас заставляет профессора Слизнорта отвлечься от изучения пергаментов, разложенных на учительском столе и обратиться к нам: — У вас возникли какие-то проблемы? Мисс Грейнджер, мистер Малфой, объясните, будьте добры, что у вас там происходит? — Мисс Грейнджер попросила поделиться с ней соком тысячелистника. На ее столе не осталось. Я поделюсь с удовольствием, — с этими словами я буквально засовываю в руку опешившей девушки пробирку с бесполезным ингредиентом. Преподаватель тотчас же теряет к нам интерес, а Грейнджер, пробормотав «Спасибо», уходит к себе. … И останавливает после урока. Она догоняет меня в коридоре и хватает за рукав мантии, чтобы зло прошипеть: — Я еще раз спрашиваю, что все это значит? Что за игры в любезность? Я не верю тебе! Отвечай, что ты задумал!!! И у меня возникает огромное желание сказать все, как есть, что в школе на курсе я только ради нее, что больше всего на свете мне не хочется теперь терять время на уроках и за конспектами. А еще я мечтаю зарыться лицом в теплые ее кудри и тихо-тихо, если смелости хватит, сказать: — Я задумал любить тебя до конца своих дней. Но этому не суждено случиться, потому что будущее наше я знаю лучше, чем она. Я знаю, что обручальный браслет на ее запястье застегнет Рон Уизли. А сам я к этому времени, благодаря стараниям родителей, уже женюсь на Астории Гринграсс. А значит, правду говорить нельзя, но и лгать неприемлемо, поэтому я осторожно убираю ее руку со своего рукава и говорю: — Гермиона, ты все равно не поверишь. …

***

Знаю, что больше всего она боится экзаменов по Древним Рунам, хотя знает этот предмет, я уверен, лучше любого из преподавателей. И я собираю в библиотеке все редкие книги по теме под ворчание мадам Пинс. — Вы можете сказать тем, кому они потребуются, что книги у меня, — говорю я ей с самой обворожительной улыбкой, на которую только способен. — И для чего они вам, мистер Малфой? Все равно не успеете прочитать до экзаменов. — Вы плохо меня знаете, я способный, — не могу удержаться от ответного замечания и, собрав тома в две увесистые стопки, покидаю читальный зал. … — Мадам Пинс сказала, что эта книга у тебя, — раздраженно звучит над ухом на следующий день. — Да, как раз только что начал ее изучать, — спокойно отвечаю я. — Мне очень нужно это издание, Малфой. Отдай мне. — Ничем не могу помочь, Гермиона, я тоже готовлюсь к экзамену, и он чрезвычайно важен для меня. На высоком лбу морщинка, означающая напряженный мыслительный процесс. Наконец взгляд ее светлеет: «Послушай, одолжи мне книгу на денек, я выпишу все, что мне нужно и верну». — Ну, уж нет, так не пойдет. Ты не видела эту книгу? Почти тысяча страниц полезной информации! Просто клад! И ты хочешь, чтобы я расстался с ней на целые сутки?! Дует губы. Так близко, что я едва держусь, чтобы не наклониться и тотчас же зацеловать этот нежный, розовый бутон. Прибавив тону безразличия, я предлагаю, больше всего на свете боясь, что она откажется: — Впрочем, можем поработать с книгой вместе. После уроков я приду в библиотеку. И ты можешь. Будем читать ее вместе. — Ну, э-э-э, хорошо, — нехотя соглашается Гермиона, — вместе так вместе. … Она появляется на пороге читального зала, когда я уже там. Опускается на скамью рядом со мной осторожно, будто боясь, что я пущу в нее каким-нибудь заклятием. Занимает самый край лавочки, так, что, кажется, вот-вот соскользнет на пол. И это неприятно. Открываю книгу где-то посередине, но она упрямо листает страницы назад. Наконец, найдя интересующую тему, смотрит на меня: — Ты не против прочитать ее еще раз? Согласно киваю, едва сдерживая улыбку. Конечно, я даже не открывал учебника. А она уже занята расстановкой обычного учебного натюрморта: перья, чернильница, стопка чистых пергаментов, все аккуратно разложено перед ней, а глаза уже скользят по строчкам. Я же достаю из школьной сумки крекеры и термос, наполненный чаем. — Тут нельзя, — шипит Гермиона, — если мадам Пинс увидит, то нам несдобровать. — Не будь такой занудой, мы здесь надолго. К тому же я был уверен, что ты любишь рисковать и нарушать правила, — в собственном голосе слышу нотку сарказма. И она вдруг согласно кивает, а пальцы ее тянутся к печенью. Мы зарисовываем руны и какие-то непонятные таблицы. Минут через пятнадцать мне становится так скучно, что я едва сдерживаю зевоту. Гермиона же напротив, просто излучает энергию. Глядя на нее со стороны, можно подумать, что она читает увлекательный приключенческий роман, а не наискучнейший учебник. Глаза ее горят, губы беззвучно повторяют прочитанное. Эти губы… Я предлагаю ей термос. Отказывается. Чтобы через некоторое время спросить самостоятельно: — Что-то в горле пересохло… ты, кажется, предлагал чай. — Да… ты любишь с мелиссой? С улыбкой протягиваю ей кружку, зная, что несколько глотков этого напитка подарят мне волшебные мгновения… Нет, я не смог бы подмешать ей зелье или наслать заклинание. Всего лишь легкое снотворное, тишина библиотеки и Древние Руны сделали свое дело. Она писала, писала, а я искоса наблюдал, как тяжелеют ее веки, и как ладошка преграждает путь зевкам. В какой-то момент золотисто-каштановая копна касается моего рукава. — Спи, Гермиона, — едва различимо шепчу я, ладонью укладывая ее голову на свое плечо. Я не могу дышать от восторга, когда вижу ее сон. Ну, просто ребенок — спокойный, беззаботный. Сижу, не смея пошевелиться, чтобы не нарушить этот покой. Любуюсь. Она шевелится во дреме, и вдруг ее рука оказывается на моей талии — обнимает, словно гигантскую подушку, и улыбается чему-то, происходящему там, за плотной ширмой сомкнутых век. Она просыпается через несколько часов, а я в слепом восторге не смею отвести от нее восхищенного взгляда. Медленно открывает глаза: ото сна она улыбчивая и румяная. И вдруг понимает, на чьем плече нашла покой ее голова, и кого она теперь обнимает. Смущается и вскакивает на ноги. — О, Мерлин, Драко… Я…я, кажется, задремала… — Не задремала, — смеюсь в ответ, — ты храпела, как небольшой мотор. — Смеешься, — вдруг улыбается она, — эта подготовка к экзаменам ужасно утомляет. Но следовало просто разбудить меня. — Зачем? Это было мило — пузыри на твоих губах. — Обманываешь! — смущенно вскрикивает она, — я не могла уснуть так крепко. — Не переживай. Конечно, я шучу. Но я не хотел тебя будить… Ведь подготовка ужасно утомляет. Гермиона смотрит на меня, и будто ждет чего-то. Тогда я захлопываю книгу и протягиваю ей: — Вот, пожалуйста, возьми и почитай ее, где будет не так сонно. — А как же ты? Ведь тебе она тоже нужна. — Не переживай. Я все равно не понимаю о чем в ней написано. Она берет фолиант и тут же убирает в сумку, но не уходит. Все еще ждет. Тогда решаюсь. — Ты прогуляешься со мной сегодня вечером? — С тобой? — У озера. — Да, хорошо, я приду. … И май дарит нам ледяной вечер, будто издеваясь, роняет столбик термометра резко вниз. Небо хмурится тяжелыми облаками, и дыхание весны сегодня холодное. А я молюсь о двух вещах: чтобы дождь не пришел, а пришла Гермиона. Появляется, чуть опоздав, кутается в теплую мантию. Смущенно улыбается, будто спрашивая у себя: «Какого черта я здесь вообще делаю?» У нас нет общих тем, поэтому мы говорим об учебе и планах после окончания школы. Она рассказывает, что хочет бороться за права домовиков, и что Рон считает это незначительным. А я очень надеюсь, что Гермиона не слышит, как скрипят мои зубы при упоминании имени парня. И снова чаюсь, что не пойдет дождь, слыша вдалеке первый раскат грома. Но надеждам не дано осуществиться, и в следующие секунды мы уже бежим к замку со всех ног. Она с трудом передвигается по скользкой траве в ботинках на тонкой подошве и… падает. Я протягиваю ей руку и одним рывком поднимаю с земли. Она легкая, как снегопад, такая же холодная в моих руках. Не тает. Но в глазах ее вопрос столь явный и безответный, что я зажмуриваюсь, приближаясь к ее устам. Не останавливает, не отталкивает, и это хорошо, но непонятно ей. Открыв глаза, я отмечаю меридиан сомнения между бровей. Чуть отстраняюсь, чтобы прошептать: — Люблю… Ей нечего ответить мне ни словом, ни касанием ответным. Она лишь вырывается из рук. Уходит. Я боялся только этого и понимаю, что это обоюдный был испуг.

***

Она старается не смотреть на меня, когда следующим утром за завтраком я отчаянно ловлю ее взгляд. И готов уже закричать через весь зал, но в тот момент, когда моя решимость достигает своего пика, окно отворяется, и все пространство вокруг наполняется шепотом перьев. Я знал, что сейчас она получит ежедневный номер своего любимого «Пророка» и сможет отгородиться от меня бумажным щитом газеты. Но вдруг в руках ее я замечаю письмо, и содержимое его явно не радует девушку. Она читает и перечитывает его несколько раз. Вижу, как она едва сдерживает слезы, а лицо ее перекашивает гримаса злости. Я ухожу. Потому что не знаю, что делать дальше. Гермиона разыскивает меня сама, когда чуть задерживаюсь в кабинете Флитвика. Занятия окончены, в помещении уже нет ни учеников, ни преподавателя. А у меня развязался шнурок. Вижу ее коленки прямо на уровне моего лица. Как же тихо она ходит. Острые щиколотки, коричневые шерстяные чулки. Это так наивно и вызывает непреодолимое желание расцеловать все выпирающие остроты! — Что ты здесь делаешь? — лишь вырывается у меня. — Я искала тебя, — коротко и без кокетства отвечает она, — у меня к тебе просьба, Драко. Вскакиваю на ноги, с надеждой в голосе вопрошаю, уверенный, что смогу сделать для нее ВСЕ: — Потом… я не могу вслух сказать… просто потом… Она значительно ниже ростом, и кажется, что где-то далеко-далеко. И теперь, когда встает на цыпочки, чудится, что кто-то наложил на нее заклинание быстрого роста. Молниеносно она касается моих губ своими устами и так же быстро исчезает. И если бы я не был уверен в том, что это невозможно, я готов бы был поклясться, что она трансгрессировала. В следующие дни мне кажется, что все произошедшее не больше чем плод моей фантазии. Гермиона даже не смотрит на меня, не здоровается, когда проходит мимо. И в то же время я уверен: она что-то тщательно обдумывает. Наблюдая за ней давно, я отлично знаю, что локон, намотанный на указательный палец, закусывание губы и вскинутый подбородок у Гермионы означают напряженный мыслительный процесс. Я не мешаю, ведь впереди еще четыре дня, когда я могу любоваться ей, словно солнцем, каждое утро показывающим свой бледный лик над горизонтом. Она вылавливает меня на пути к входу в слизеринские подземелья. Руки у нее холодные и блестящие, будто от слез, глаза. — Что-то случилось? — вопрошаю я, но в ответ лишь звук каблуков, гулко отражающийся от стен. Она тянет меня за руку, уверенно и быстро передвигаясь в полумраке. Я же спотыкаюсь на каждом шагу, чувствуя беду. Я никогда не пытался сосчитать ступеней безумных лестниц и капель дождя. Она задыхается, уже перейдя на бег. Сделав еще несколько попыток спросить ее о том, куда мы собственно направляемся, я уже догадался сам: восьмой этаж. То самое место, которое весь шестой курс не давало мне сомкнуть глаз по ночам. Ее ладонь, совсем ледяная в моей руке. И она шепотом просит: «Подумай о том, что очень нужно место, где нам никто не помешает». Я закрываю глаза и еще сильнее сжимаю узкую ладошку. Проникающий в Выручай-комнату свет не рассеивает сумерек, завоевавших все пространство. Здесь пахнет пылью, плесенью и чем-то важным, не свершенным. — Люмо… — шепчу я, хватаясь за палочку, но она хрипло перебивает… — Нокс! Нокс! И тени опускают причудливое, будто вуаль, серое кружево на едва освещенное лицо. Точно яркие звезды горят в темноте ее глаза. — Не понимаю, Гермиона, зачем мы здесь? Но она не отвечает, а вновь поднимается на носочки, чтобы достать до моих губ. И это самый сладкий поцелуй, ведь несмотря на болезненный жар и лихорадку, мгновенно охватившую все тело, я не могу оторваться от ее рта. Карамель. Горячим, тягучим сиропом разливается внутри ее просьба: — А теперь обними меня крепче, Драко. Прижимаю к себе ее вздрагивающую, нервную и мгновенно чувствую, как паучки ее пальцев оказываются под моей мантией, путаясь в застежках. Новая волна необъяснимого жара и становится невозможным дышать: пальцы на ее щеках, тоже липнут как к раскаленному металлу. И так же обжигающе горячо и стыдно. Не могу понять, что с ней произошло. Мне нужно выяснить это на словах, но у рук моих другое мнение, и они спешат развязывать узлы: завязок, пальцев, спутанных волос и непонятных поцелуев, где через учащенное дыхание, все же прорвалось мое честное: «Зачем?» Она не отвечает, преисполненная решимости, все глубже затягивая меня в горячий омут касаний. Душащее море драпировок стянутой одежды — простое белое белье. От ужаса еще белее мои пальцы. Липкие, мокрые. Она помогает мне, и я упускаю тот момент, когда в моих ладонях оказывается ее мягкая, тяжелая грудь. Где-то ударяют часы, сообщая нам, что прошла половина какого-то часа. Что-то ударяет в грудную клетку, подобно мечу, и в панике я прикрываю все это великолепие собственной мантией. Хватаю за плечи. — Зачем? Почему ты это делаешь, Гермиона?! Она молчит и, кажется, в уголках ее глаз что-то блестит. Это слезы? Я осушаю их тысячей поцелуев: — Не надо, не сейчас, не сегодня, девочка моя. — Почему? Ты не хочешь меня? — Ты не любишь меня… И даже сказанные собственным голосом эти слова звучат столь ужасно, что я убираю руки, словно ее кожа обожгла меня. — Прости, Гермиона… … Я покидаю Хогвартс той же ночью, прикоснувшись к магическому камню — трусливо бегу в настоящее. Знаю, что оставляю ее в бессонной ночи, с тысячей неразгаданных вопросов, знаю, что в этот раз ничего не удалось исправить. Я лишь в очередной раз сделал ей больно.