Солнца небесный лебедь

В тишине ее тела таился Снежный цветок пушистый У нее на плечах лежала Пятном молчанья и розы Тень ее ореола Ее певучие гибкие руки Свет преломляли Бессонная она воспевала минуты. (Поль Элюар «Единственная»)

***

Нужно какое-то время, чтобы прийти в себя, осознать, законспектировать. Сказавшись больным, четверо суток отлеживаюсь дома, прислушиваясь к подсказкам дождя за окном. Записываю их, найденные слова, убористым почерком. Толстая тетрадь, с пожелтевшими зубами страниц окончена, исписана вдоль и поперек. Правила нарушены — вышел за поля. Я решил держаться. Ведь, если найти в себе силы и честно признаться во всем — ничего не меняют эти наивные путешествия в прошлое. И в этот раз не дал мне господин Хонгсаван чудесной бусины. По моему возвращению старик лишь долго качал головой. На мой немой вопрос, он жестом пригласил меня за чайный столик: — Мне никак не удается успокоить собственную совесть, — говорю я, — выбирая моменты, за которые мне более всего стыдно, я, конечно, создаю себе иллюзию, что все могло быть иначе и даже вижу это, будто в чудесных снах. Имею счастье потрогать руками. Исправленную жизнь. — Вот здесь, мистер Малфой, у меня возникает вопрос. Готовы ли вы и дальше платить столь щедрую цену? Когда один день иллюзий стоит десяти дней реальной жизни. — Я не понимаю о чем вы. — Где-то вы должны поставить точку и, споткнувшись об нее, остановиться. Я покидаю его с дурным осадком на душе. Как мне казалось, в этот раз ухожу надолго. Ведь что-то нужно исправлять, да и дел в реальной жизни накопилось много.

***

Буквально налетаю на нее, когда выхожу из своего кабинета. Стоит, занеся кулак, чтобы постучать в дверь. Смешно и неожиданно этот мягкий камушек прикладывается к моей груди. — О-ох, мистер Малфой, извините. Я… я пришла к вам по делу и… — Ничего, миссис Уизли, проходите в кабинет, я могу уделить вам несколько минут. Она занимает кресло посетителя, а я — место за столом. Между нами письменные принадлежности, беспорядок пергаментов и хаос моих собственных мыслей, которые она даже не пытается прервать. Молчит, разглядывая пальцы. — Выпьете чашечку кофе? — вежливо предлагаю я. — Спасибо, не нужно, я… Смотрю на нее чуть внимательнее. Мелкие признаки выдают волнение: оторванный до крови заусенец, обкусанный с указательного пальца маникюрный лак. — Вам нужно уйти, Гермиона? — вдруг осеняет меня. Коротко кивает и роняет взгляд на ковер, чтобы я понял — никакого объяснения причин не последует. И я, вдруг, вспоминаю, что за все годы, что мы работаем, как начальник и подчиненная, она ни разу не отлеживалась в период болезни, не просила освободить ее от работы в дни Рождения детей. Я понимаю, что не знаю даже, когда она живет личной жизнью. В любую погоду, в любой день недели Гермиона Уизли сидит, погребенная древесной плитой собственного стола, перекладывая бесконечные стопы документов. В голове сменяют друг друга воспоминания. Ничего интересного — серая рабочая кинохроника — вот она на утренних собраниях встает, чтобы доложить или сказать одну из скучнейших фраз: «Разрешите здесь вставить ремарку, мистер Малфой» или «Это же недопустимо! Мы должны опротестовать этот Указ!» Как мы вообще оказались в одном Отделе? Такие разные. — Конечно-конечно, — торопливо говорю ей, наблюдая, как торопливо она вскакивает на ноги, — идите и ни о чем не беспокойтесь. Если вам нужно будет отсутствовать и завтра, просто сообщите мне совиной почтой. Кивает. И, кажется, во взгляде ее я вижу искру благодарности, она озвучивает ее сухим: — Спасибо, мистер Малфой. Я обязательно сообщу вам. На следующий день она, тем не менее, появляется в Министерстве. Шершавой тенью скользит мимо меня и, уронив взгляд, здоровается тихо. — С вами все в порядке, миссис Уизли? — встревожено звучит мой голос, позабыв о приветствии. Она кивает и быстро уходит. А я… я не могу найти себе места в периметре своего кабинета. Сшибаю стены лбом. И до обеда, когда в трактире напротив можно «случайно» ее встретить, проходит целая вечность. Ведь стоит посмотреть на настенные часы — проходит лишь пять минут. Неизменно. Наконец, когда медлительные стрелки указывают час после полудня, я, накинув на плечи мантию, спешу перебежать дорогу. Трактир наполнен сотрудниками Министерства. Гермиона тоже уже здесь. Заняла самый неприметный столик у стены, так, что я сам едва заметил, узнав ее лишь по неприбранной копне кудрявых волос. И это странно. Уже много лет она носит аккуратный, тугой узел на затылке. Стараясь не думать о том, что мое появление здесь привлекло внимание уже доброго десятка посетителей, протискиваюсь через тесно стоящие столы. — У вас свободно, миссис Уизли? — спрашиваю конфиденциальным тоном. Вздрагивает. Смотрит, будто не сразу понимая, кто перед ней. Затем, кивнув, жестом приглашает присесть. И снова мне не нужно читать женского взгляда, чтобы понять, что-то тревожит ее. Грызет изнутри. Легкая дрожь в пальцах, и на обед лишь стакан воды. Я не верю себе, когда решаюсь: — Гермиона, скажите, что-то случилось? Вы сами на себя не похожи! Взмах бабочек ресниц. Приземлились и хлопают черными крыльями. Часто-часто. И почему бы ей не послать меня в задницу, по давней, еще школьной традиции. Но вместо того, она вдруг молвит. — Случилось, Драко. Но, не спрашивайте меня ни о чем. Все, как у всех, и меня не миновало. Если где-то чаша полна, то это лишь за счет чего-то другого. — У вас проблемы в семье? — я нетактично игнорирую ее замечание. Все просто, потому что мне тревожно. Мне жутко от того, что ее обыкновенно ухоженное лицо, всегда подкрашенное элегантно, теперь бледнее полотна, и весь макияж, нанесенный на него: краски бессонной ночи — тень синяя под глазами и легкая припухлость у рта. — Не молчите, Гермиона, я могу как-то помочь вам? Зябко ведет плечами, кутается в мантию, хотя в трактире необыкновенно душно и тепло. И тогда я протягиваю ей руку: — Я провожу вас, куда скажете. Она не возражает, но и не выказывает восторга. Называет незнакомый адрес. И это не дом, в котором они живут со своей семьей. Мы трансгрессируем на тесную, грязную улочку на окраине не магического Лондона, и тогда она говорит: — А здесь оставьте меня, мистер Малфой. Дальше я пойду одна. Возражения застревают в горле, когда я вижу уже удаляющийся силуэт. Между нами шагов десять и подобно грому звучит «Спасибо», когда она на миг оборачивается, чтобы затем лишь прибавить шаг. И дальше образ Гермионы преследует меня повсюду. Я вижу ее, отразившейся в чашке с утренним кофе, в оконном стекле и во снах. Тогда просыпаюсь, подхожу к окну и, заглянув в спокойную черную воду озера, что раскинуло недвижимое черное зеркало в моем саду, вижу, что ее колыбелью стал полумесяц, улегшийся на бок в воде. Все это невыносимо, а особенно сознание того, что ей день ото дня не становится легче, а у меня нет причин просто обнять ее. И тогда я спешу в Косой переулок. Мне самому необходимо бежать. Хотя бы на пару дней в прошлое, где все было легко и понятно. Где я сам хозяин судьбы и, подчас достаточно просто сказать: «Извини». Сердце падает, дыхание сковывает льдом, когда я вижу, что на витринах лавки господина Хонгсавана расклеены объявления: «Закрыто. Ремонт». Кто-то уже снял красную с золотой вязью букв вывеску, и теперь она сиротливо жалась к стене. В несколько шагов я преодолеваю расстояние до двери и изо всех сил тяну ручку. Не заперто! Хвала Мерлину! В лавке пустота. Пахнет сыростью и известкой. И ничего: никаких полок, уставленных непонятными предметами и клетками, никаких восточных сувениров. Только ветер с улицы едва тревожит дверной колокольчик, по недоразумению забытый хозяином. Я возвращаюсь на залитую солнцем мостовую и сажусь прямо на бордюр. Весна набирает свой цвет, наполняя жизнью все вокруг: где-то переругиваются люди, прямо передо мной играют дети, а я… я — пыль, я — песок, я — царапины. Вдруг рядом со мной садится мальчик. Ничего необычного: лет пять, вздернутый конопатый нос, взъерошенные русые волосы и синие глаза. Он возится со шнурками и никак не может завязать. — Не умеешь? — спрашиваю я, — хочешь, помогу? Мальчик протягивает ногу, бестактно, почти касаясь моей мантии. Узел завязан, и поблагодарив, мальчишка готов уже сорваться с места, но вдруг замирает. — Вы мистер Малфой? Удивленно киваю, а мальчик запускает руку в карман. Он долго шарит в нем, и на свет появляются: катушка ниток, пластмассовая ящерица, по рукаву бежит вполне настоящий паук-птицеед. Наконец, он находит. Протягивает руку мне: желтая бусина неправильной формы. И я смотрю, потрясенный, пока, наконец, не соображаю спросить: — Откуда она у… Никого. Улица пустынна — мальчишки и в помине нет. Я решаюсь посмотреть в нее только дома, полагая, что это хроника моего последнего путешествия. Но нет. Из прозрачного, будто янтарного света на меня смотрит Гермиона Уизли. Такая, какая она теперь.

***

И я решаюсь. Я пишу ей совиной почтой все, как есть: что нужно встретиться для разговора, и что откладывать все это нельзя. Потому что много времени уже потеряно, и нельзя позволить ему и дальше идти мимо. Она приходит и, кажется, хочет меня обмануть, потому что выглядит просто ослепительно в этом элегантном иссиня-черном платье. Походка у нее уверенная, и аккуратен макияж. Вот только от взгляда моего не ускользает усталость жестов, грусть в глазах и все эти ответы невпопад. Женщина не сдается, отражая атаки бесконечных вопросов щитом вежливости. Кажется холодной и безразличной, но… соглашается на новую встречу. На следующий вечер. Платье меняется. Оно чуть откровеннее. Глубже, таинственнее макияж. Снова и снова приходит она по вечерам. Нужно искать предлог, но нам проще молчать. Не нарушая тишины между нами, даже когда мои пальцы впервые накрывают ее, даже когда я чуть обнимаю ее на прощание до… следующего вечера. Время не торопится, не подталкивает нас в спины, а будто идет с нами третьим, но не лишним, когда я решаюсь пригласить ее пройтись вдоль парка. Тонкая перчатка в моей руке. Остается… когда я чуть склоняюсь к ней, чтобы коснуться губами щеки. На этот раз убегает. И возвращается вновь через двадцать четыре часа. Целует сама. Так резко, неожиданно впорхнув в объятья, что я забываю как это — дышать. И не хочу вспоминать, потому что вкус карамельный. Знакомая конфета на языке ее вкус. Я боюсь пригласить ее к себе, ведь смертельно боюсь отказа, но мне приходится сгрести ее в охапку и похитить, когда пальчики Гермионы забираются под мою рубашку, а ей… наверное, нечего предложить мне. — Хорошо? — Мне отлично, так я могу дышать. И я стараюсь, чтобы было еще легче. Бегут по смуглому суглинку кожи волны кружевного белья. Тряпичная пена. Смотреть я не смею, даже чувство это захватывающе прекрасно. Она почти та же, которую я обнимал так недавно в Выручай-комнате. Островерхие грудки ложатся в ладони. Чуть скрываются звезды глаз за дымом ресниц. Я вдыхаю все это. И здесь карамель сладкая. Растекается по коже. И мне хорошо, потому что чувствую, как где-то среди этих влажных троп вдруг находится она. И старается не упустить меня: она накладывает на раны моих лет повязки поцелуев. Их слишком много, но я чувствую тянущую боль их заживления. А она принимает, бросая вызов всему этому своей горячей глубиной. Я не могу держаться долго. Все потому что я отчаянно люблю. Кричу ей это. Улыбается.

***

И день улыбается, заглянув в не занавешенное окно. Удостоверившись, что Гермиона надежно защищена моей рукой, он прячет солнечный взгляд за облаками. Но со мной остается ее улыбка, за несколько секунд до пробуждения. Я часто задаюсь вопросом, когда с ней нужно разговаривать, а где лучше промолчать, но то, что она проводит со мной выходные — скорее добрый знак. Она приходит и почти всегда молчит, а я вздыхаю, потому что у нее всегда холодные руки, которые она неизменно старается тут же отогреть под моей рубашкой. Но мурашки на коже моей — это не от холода, а от ее ответного вздоха. — Да, Драко, да. И нет причин злорадствовать, что эта женщина теперь моя, нет желания с кем-либо делиться этой тайной, и нет возможности тратить драгоценных секунд ведь из-за времени, которое я занимал в лавке господина Хонгсавана, я намного старше, чем она. Люблю смотреть, как путается свет в ее ресницах, и как они дрожат, когда Гермиона отдыхает в моих объятьях. Двумя пальцами тяну ее обручальный браслет: сияет розоватым медным блеском — в нем золота почти нет. Дешевка. Я хочу прокричать это вслух, потому что она все еще уходит по вечерам и оставляет меня одного. Мерлин свидетель, я все еще нечаянно могу обидеть ее и словом, и делом. Да и кидаюсь я на нее, как дикий зверь, не в силах утолить свой многолетний голод по ней. Но в один из теплых дней она приходит, и привычно отогревая руки, не цепляется браслетом за ткань рубашки. — Вот, посмотри, — она извлекает из сумки пергамент и красная печать под документом, скрепляет этот день, как самый счастливый. Она теперь снова Грейнджер. — Будешь Малфой! — Ты делаешь мне предложение? — Это больше похоже на утверждение, — шепчу я ей, застегивая на запястье свой браслет. Она долго смотрит на него — нитки золотые, тончайшая ювелирная работа. Сходятся они в бусинах неправильной формы — на вид янтарь, на самом деле годы моей жизни. — Он выглядит слишком дорогим. — Поверь, он гораздо дороже, чем ты себе можешь представить.

***

Мой собственный обручальный браслет на вид прост и отблескивает холодным. Она убеждена, что это подходит мне больше. Что ж, я совершенно не готов спорить с ней. Мой путь лежит через Косой переулок: по просьбе Гермионы я должен обойти несколько торговых лавок и купить кое-что. День вполне обыкновенный: птицы заняты своими делами, воздух свеж и приятен своим ароматом. И вдруг взгляд мой цепляется за… «Небесный лебедь». Алая вывеска магазина Хонгсавана на месте. Подталкиваемый в спину любопытством, я спешу на знакомый порог. Уже за спиной знакомый звон дверного колокольчика. За стойкой господин Хонгсаван в том же самом наряде, что я видел его в последний раз, и десятки раз до этой встречи. И, кажется, ничего не изменилось. Кажется, что я пришел сюда со своей неизменной целью: исправить ошибки, допущенные в прошлом, но теплая улыбка хозяина говорит о другом. И снова низкий стол и две крошечные чашки для чая. Любезная улыбка и тишина. Он долго рассматривает меня прежде, чем спросить: — Теперь вы все поняли, мистер Малфой? — Да, и мне жаль, что я потратил столько времени впустую. — Его было бы еще жальче, если бы вы продолжали ходить сюда, не задумываясь о том, что исправлять нужно не прошлое, а настоящее.