Progettista

Без жестокости нет искусства. Мода — одна сплошная жестокость, а значит — искусство априори. Даже для тех, кто думал, что быть мужчиной — означало шарахаться от магазинов с косметикой, как черти от святой воды. Соло не знал, что испытывал к этим людям — поначалу это была жалость: такие красивые мужчины, которые попросту решили о себе не заботиться, это ли не трагедия? Но со временем жалость переросла в омерзение: это был их выбор, и, в конце концов, нельзя всех одеть так, чтобы публика восхищённо ахнула. Не всех и нужно так одевать. Ведь если все особенные, то никто не особенный, верно? А для тех особенных, кто всё-таки решился следить за собой и смотреть в сторону того, какие костюмы будут модными в будущем сезоне, он и выпускал «Progettista» с такой любовью, с какой матери смотрели на растущих чад. -- — Мистер Соло, нужно утвердить правки по макету, — Габриэлла поправила малиновый бархатный пиджак, ненавязчиво остановившись в дверях. Наполеон не был вспыльчивым, и уж точно не из тех, у кого в тихом омуте можно выловить пару чертей, отъевшихся на казённых харчах. Мужчина с обложки, глянцевый манекен, вечно безупречный, он даже злился элегантно: тяжело выдыхал, поднимал взгляд потемневших от ярости, до водянистости голубых — за исключением карего пятна на левом — глаз и говорил так тихо и вкрадчиво, что жутко становилось на каком-то совершенно подсознательном уровне. Но сейчас редактор явно пребывал в отличном расположении духа: он оторвал взгляд от экрана компьютера уже через пару минут, что свидетельствовало о крайней заинтересованности. В противном случае его заместительница могла прождать под дверью до получаса, однако Наполеон никогда не забывал о том, что к нему заходили. Даже через преступные тридцать минут. — Разворот журнала отвратителен. Понимаешь, я просил совершенно не такую модель, — Соло вздохнул, снял очки и потёр переносицу. Он прекрасно понимал, что Габриэлла тут совершенно ни при чём — но никак не мог понять, почему до людей так долго доходили его желания. Чёрт возьми, неужели Гальяно с его «Падшими ангелами» было так же туго договориться? Хотя, Джону, наверное, было труднее договориться с евреями. [1] — Вы просили мужчину как можно более арийской внешности, — слово в слово процитировала своего начальника Теллер. — Мейер блондин, к тому же Майк зеленоглазый. Камера его любит, — девушка пожала плечами.  — Его не люблю я! Он выглядит не как мужчина из квартиры напротив, который изредка здоровается с тобой в лифте и заскакивает на банку пива, когда Янкиз [2] снова надерут кому-нибудь задницу, — Соло всплеснул руками в такт своим словам, точно жил в старых районах Бруклина, где всё в точности так и было. — На обложку этого августовского номера мне нужна этакая святая простота. Габи, ты была когда-нибудь в пригороде? — Я выросла там, мистер Соло, — с лёгким укором и недовольством в голосе выдала Теллер, прижимая к груди папку с вёрсткой журнала. — Вот! Тогда тебе будет легче меня понять, — Наполеон обошёл стол, оказываясь со своей заместительницей по одну сторону баррикад. Левый глаз редактора сверкнул карим пятном — эта деталь не поддавалась корректировке, к неудовольствию Соло, но выдавала в нём человека, уменьшая сходство с пластмассовым манекеном. — Представь себе местную церквушку, до которой не добрались ещё протестанты с эбеновой кожей, и представь священника, к которому местные ходят исповедаться время от времени, а по воскресеньям — ещё и посетить службу. Не потому, что им нравится религия, а потому, что им нравится то, как этот человек подаёт им свои истории на блюдечке с голубой каёмочкой. И потому, безусловно, что он похож на ангела — с простым, гладко выбритым лицом, светлыми волосами и голубыми глазами, которыми он смотрит пусть и сурово, но всё же по-доброму, — Соло выдохнул, воодушевлённо взглянув на Габриэллу. — Я поняла, мистер Соло, но где мы возьмём такого? Модельный бизнес сейчас предпочитает несколько другие… типажи, — Теллер забавно сморщила носик. — Я знаю. И также я отлично знаю, что могу на тебя положиться, иначе на меня давным-давно бы пожаловались за расистские и подобные им высказывания, — Соло расплылся в вежливо-слащавой улыбке — такую вместо сахара в чай класть и не размешивать, а то можно диабет заработать ненароком. — И кстати, что это на тебе? Свежая коллекция Диор? Но ведь это мужской пиджак, дорогая, — Наполеон покачал головой. — Однако, не могу не отметить то, что тебе идёт этот цвет. — Я знаю, — с достоинством ответила Теллер, совершенно не нуждавшаяся в одобрении от кого бы то ни было. Впрочем, внимание Соло ей льстило — удивительно получать почти комплименты от человека, пусть и довольно близкого ей, но писавшего разгромные статьи на модельеров. — Мы подберём другую модель на обложку, но сегодня вам нужно будет посмотреть те вещи, которые стилисты отобрали для фотосессии на разворот. — Идём, — Наполеон подхватил с деревянной столешницы новенький смартфон и вышел из кабинета, пропустив перед собой заместительницу. Быть элегантно одетым человеком для Соло было мало — манеры, как вы знаете, лицо мужчины, и у редактора «Progettista» оно было безупречно. -- — Что это такое? — Соло с явным недовольством разглядывал кожаную куртку, изготовленную на манер курток байкеров из конца шестидесятых годов прошлого века: косой крой, огромная нашивка в виде языков пламени во всю спину, острые шипы на плечах. — Это один из трендов осени, — спрятав голову в плечи, пояснил Джозеф. — Это не тренд, — мягко поправил его Наполеон, тяжело вздохнув. Габи закусила губу, приготовившись к шоу, но пока этого не произошло — видимо, точка кипения Соло была пока не достигнута. — Дай мне ножницы. Мужчина протянул редактору тяжёлые ножницы, которыми запросто можно было разделать человека, не то что кожаную куртку. Соло в два резких движения отрезал у косухи рукава по плечевому шву, сделав из неё абсолютно бессмысленную, с точки зрения практичности, вещь. — Обработай край, выкрась шипы на плечах в лак от Лабутена [3], и это будет тренд осени. Добавь изюминку. Без неё эта куртка — безвкусица и навевает мысли о заляпанной белой майке, грязной бандане и отвратительной растительности на лице, — Соло почти передёрнуло при перечислении всех байкерских атрибутов, пришедших ему на ум. — К шести вечера покажешь, что у тебя вышло, — редактор сунул куртку обратно в руки Джозефу. — Идём, Габи, заглянем к нашим журналистам. — Кстати о журналистах, мистер Соло, — неуверенно начала Теллер, покосившись на начальника. — Да? — Да. К нам на стажировку прислали троих новеньких: одного в отдел косметической продукции, а двоих — в новостной. Не желаете ли оценить качество работы? — в Теллер, как и в любой другой девушке, в определённый момент гены свахи начинали отплясывать джигу-дрыгу — особенно когда очень уж хочется посмотреть на то, в кого превратится босс, стоит ему найти того самого человека. — Почему нет, Габи? — вскинул брови Наполеон. — Идём. А после сходим на обед куда-нибудь, я жутко соскучился по итальянской кухне, даром, что тальятелле наверняка придётся отрабатывать в спортзале, — Соло хмыкнул, спускаясь вниз по лестнице, игнорируя начищенный до блеска лифт. Редакция журнала располагалась в типичном здании из стекла и бетона, которых в Нью-Йорке было чуть больше, чем дохрена. Эту стандартную застройку центра города Соло считал вопиющей безвкусицей и почти приносил жертвы Эмпайр-Стейт-Билдингу, воспевая его отличный от остальных зданий стиль. Даром, что с этим зданием было связано чёрт знает сколько леденящих душу историй о самоубийствах, особенно во времена обвала на бирже — искусство всё ещё ассоциировалось у Наполеона с жестокостью. — Габи, ты всё ещё моя подчинённая, потому если ты попытаешься сосватать меня одному из этих журналистов, я тебя уволю, — устало вздохнул Соло, спускаясь на первый этаж, по которому сновали туда-сюда стажёры и работники редакции. — Мистер Соло, если бы вы относились ко мне как к подчинённой, вы бы звали меня мисс Теллер, — девушка расплылась в довольной улыбке, осознавая своё превосходство. Соло был одним из тех начальников, которые неизбежно привязывались к своим заместителям, не переступая, впрочем, черты. — Как скажешь, мисс Теллер, — Наполеон снова пропустил девушку перед собой, открывая массивную дверь редакторской. В помещении, под завязку забитом людьми, было на удивление тихо. Никто не пытался друг друга перекричать, научившись у редактора понижать голос всякий раз, когда хочешь, чтобы тебя услышали. Соло бы предпочёл, чтобы они научились у него продуктивно работать. В воздухе витал запах свежей типографской краски, клея дядюшки Элмера [4] и крепкого мужского одеколона с явными нотками сандала. Наполеон нахмурился, стараясь как можно незаметнее определить источник аромата. — Кто вздумал облиться этими духами с головы до ног? — хмыкнул Соло. — Хорошо выглядеть — не означает хорошо пахнуть, — с явной издёвкой заметила Габриэлла, уверенно шагая вперёд. — Откройте окно, чёрт возьми, в такой атмосфере невозможно работать! Если у вас разболится голова, никто не выдаст вам молока за вредность, — строго скомандовала девушка, цокая металлическими набойками лоферов. Несмотря на невысокий рост, каблуки Теллер не признавала из простой любви к комфорту. Отдел косметической продукции располагался по правую руку — но запах сандалового дерева, на удивление, шёл не оттуда. В этот раз сотрудники тестировали что-то для укладки волос, словно сговорившись и стараясь переубедить своего главного редактора использовать устаревший гель и перейти, наконец, на что-то, создающее объём. «Потому что весь мир борется за объём, Полли!» Соло незаметно усмехнулся, вспоминая слова мамы и вечные её попытки выкинуть его гель для волос — а также одну удавшуюся. Однако, терпеть на собственной голове непослушные кудри в их естественном виде не было никакого желания — и потому в бунтарские подростковые годы Наполеон решил проблему радикально — побрился налысо, купив в секонд-хэнде на углу розовый парик неплохого качества. Одноклассники эксцентричного парня подкалывать не стали, потому что попросту было неинтересно: все нападки по поводу своей внешности и стиля одежды будущий редактор пропускал мимо ушей, предпочитая тратить свою энергию на более полезные дела — например, на поиск винтажных вещей по всем возможным барахолкам Нью-Йорка. Первой жертвой в борьбе парика с обществом пала мама Соло. Терпеть пародию на фильм «Близость» больше полутора месяцев ей не удалось — и гель вернулся на свою законную полку в ванной Наполеона сразу же после того, как его волосы отросли. — Это Джамал, — Габи кивнула в сторону паренька, усиленно разглядывающего этикетку на тюбике текстурирующей пасты для волос. — На полный рабочий день он, скорее всего, не останется, хочет продолжить учёбу и вернуться в Индию, помогать родным, — Теллер понизила голос. — Если он будет работать с тем же усердием, с которым ищет, тестировалась ли эта продукция на животных, я предложу ему место, — Соло скрестил руки на груди. Голубая шёлковая рубашка натянулась, выгодно подчёркивая сильные руки и широкие плечи, не спрятанные, как обычно, за пиджаком. — Не согласится. — Плевать. Моё дело — предложить место и ставку, на которую, кстати, он вполне сможет обеспечивать свою семью и на расстоянии. А что делать с этим предложением, он решит сам. Работающие люди мне нужны. Отвлекать юношу от работы Соло не стал — лишь кивнул без улыбки, когда тот поднял взгляд от тюбика и ошарашенно поправил очки, съехавшие на кончик загорелого носа. Наполеон был резок в отношении человеческой внешности — но лишь к тем людям, которые выходили на подиумы и творили историю. К простым работягам претензий у Соло не было ровным счётом никаких — он в особенности уважал уборщиц, которые регулярно гоняли зарвавшихся журналистов и содержали всё в здании в сияющей чистоте. Потому он был совсем не против оставить дотошного Джамала у себя в редакции. — Двое других в новостном отделе, один бывший спортсмен, правда не помню откуда, что-то из Европы, кажется, а второй — из Калифорнии. — Приехал покорять мегаполис? — Соло вздёрнул бровь, выдавая иронию. Почему-то то, что люди приезжали в Нью-Йорк аж с других континентов, его не смущало, но переезды соотечественников раздражали. Какого чёрта уезжать из солнечной Калифорнии в это большое, но червивое яблоко? Будь у Наполеона выбор и возможности разместить редакцию на берегу океана, он бы ни секунды не раздумывал. — Разумеется. Программа максимум, мистер Соло: Голливуд, Нью-Йорк и Лос-Анджелес, — девушка пожала плечами, охотно включаясь в ревнивое ворчание главного редактора. — Это Крис, — она улыбнулась рыжему парню, покрытому веснушками с головы до пят — оба глаза у него были карие, из которых вывод Соло сделал простой: у второй его половины они были точно такие же без диковинно выглядящей гетерохромии. — Крис, а где… — Теллер запнулась, отчаянно пытаясь вспомнить имя стажёра из Европы. — Я здесь. Запах сандала резко усилился, и Соло с большим усилием подавил желание громко и совершенно невоспитанно чихнуть. Второй мужчина был полной противоположностью солнечному Крису. Светловолосый и голубоглазый, буквально кричащий всем своим видом о северных холодах и суровых бескрайних белых пустошах, он был похож на непоколебимую скалу. Однако, своеобразный акцент с излишне чёткой «р» и совершенно безумным произношением определённого артикля выдавали в нём русскоговорящего. — Курякин Илья, — мужчина выдал совершенно непроизносимый набор звуков, пожав протянутую Наполеоном на автомате ладонь. — Мистер Соло. Наполеон Соло, главный редактор, — представился мужчина машинально. Он не планировал вообще никак контактировать со стажёрами напрямую, однако, кажется, у этого блондина было своё мнение на этот счёт. Впрочем, теперь, когда Наполеон отчётливо видел его на обложке августовского номера журнала, у него тоже было своё собственное мнение на этот счёт. -- — Габи, дорогая, объясни мне, с каких пор Россия у тебя принадлежит к Европе?! — прошипел Наполеон, едва только они зашли в лифт. Ему срочно нужно было поговорить с Теллер один на один, и лестница для этого не годилась совершенно, потому пришлось поступиться принципами. — Послушай, — Габриэлла позволила себе перескочить с «вы» на «ты», не в силах сдерживать возмущение. — Какая разница, откуда он, если его внешность на все сто процентов соответствует твоим запросам к модели с августовской обложки?! — Гомофобия у него в крови, да и сама подумай, кто из русских сейчас законодатель моды? Рубчинский? Не смеши меня, он и наполовину не соответствует тому, что о нём говорят, — Соло хмыкнул, потихоньку успокаиваясь. — Гомофобию не видно на фото! А если и так, где ты найдёшь ещё одного такого мальчишку? Поедешь в Техас? — Теллер насмешливо вскинула брови. — Чёрт с тобой, — Соло махнул рукой. — Но как ты предлагаешь уговорить его на фотосессию? Он же шарахается от всех наших дизайнеров, как от огня. И если насчёт Джамала ещё можно сомневаться в том, останется ли он у нас в редакции, то в отношении этого русского я абсолютно уверен. Сбежит, как только закончится стажировка. — Ладно, слушай, я уговорю его. Возьму на «слабо», поспорю, буду действовать настолько грязно, насколько это вообще возможно. — Откуда у тебя столько жестокости? — ахнул Соло, картинно прижав ладонь к груди. — У тебя понабралась, — расплылась в ухмылке девушка. — Проект журнала оставить вам? До выпуска ещё две недели, время скорректировать ошибки есть. — Оставь, — Наполеон забрал из рук Габи папку. — Я посмотрю завтра, сегодня я в плохом настроении. Но сандал, чёрт возьми, этот русский так жутко воняет, будто бы у него совсем отбито обоняние! — Соло всплеснул руками на манер дирижёра аккурат в тот момент, когда двери лифта распахнулись. На этаже стоял блондин, слегка ошарашенно буравя своим холодным взглядом главного редактора. Соло оскалился и обошёл русского по правую руку. — Сандал — это не твоё, дорогой.