Progettista

Как ни странно, парадокс в разнице своего поведения и поведения Ильи Соло находит не сразу. Наполеон привык жить, как живут экстраверты, умело крутящиеся в высоких кругах — походя флиртуя направо и налево, раздавая обещания, которых придерживаться не будет ни одна из сторон. Своеобразное проявление уважения, этикета, дань обычаям Нью-Йорка. Раньше, знаете, в честь гостя резали индюшку, а теперь раздают голливудские улыбки и прикасаются губами к ладоням. Ничего особенного Соло в этом не видел, потому что считал это частью своей работы. А работать он привык хорошо — но не чрезмерно. И здесь тоже границы видел очень чётко, не позволяя ни себе, ни человеку за ними её переступать. Мягко отводил назад, давая понять, что занят. Хотя кольцо на безымянном пальце левой руки и так прекрасно давало это понять. Однако, дело было совсем не в том, как Соло флиртовал — спонтанно — со всем, что движется. Просто так уж получилось, такая привычка, манера общения, как угодно называть можно, суть от этого не менялась. Но когда на глазах Наполеона Илья улыбался какой-нибудь девушке сколь угодно «мило», Соло начинало потряхивать. У главного редактора начинался тремор, очень похожий на тот, от которого страдал Курякин — с последующим, разумеется, всплеском агрессии. Наполеон, правда, успешно подавлял и всячески сублимировал, считая от одного до десяти медленно-медленно, как и советовал его психолог. «Один-три-восемь-десять. Вашу ж мать!» Но такого вопиющего безобразия, как в тот день, никогда прежде не происходило. Это был своего рода Рождественский корпоратив — Курякин и Соло были помолвлены уже месяц как: Илья предложил ему узаконить отношения ещё в их поездку в Москву, мотивируя это тем, что «теперь, Ковбой, ты от меня слинять не сможешь». Стоит отметить, что после событий августа Наполеон больше и не пытался, едва ли не решившись впихнуть в октябрьский номер примирительный свитер с двумя горловинами в честь безграничной своей поехавшей крыше любви к холодному русскому. А на Рождественской вечеринке этот самый славянин флиртовал с какой-то странной девчонкой из их редакции, совершенно не замечая гневного сопения Соло, приглушённого громкой музыкой. — Ревнуешь? — ехидно улыбнулась Габриэлла, пихнув в руки Наполеону термоядерный коктейль. — Черт возьми, Теллер, ты же знаешь, что я не пью ту бурду, что выходит из-под рук незнакомых барменов, — Соло отпил из стакана, нисколько не стремясь подтверждать свои слова. — Да. И притом чертовски. — Расслабься. Не всё же тебе быть милым лапочкой, — Габи пожала плечами, закусив неоновую соломинку зубами. — Что? — Ты же всегда флиртуешь со всеми и каждой, Соло. Разве ты не замечал? — Но я не вкладываю в это ничего такого, что бы… — Так Илья об этом не знает, — возразила Габриэлла. — Может, он сейчас тоже ничего такого не вкладывает. — А мне легче от этого? — взвился Соло, делая большой глоток ударяющей по мозгам бурды, которую намешали для корпоратива в огромных количествах. «Побольше и градус повыше». — Подумай над этим! — воздела палец к небу Теллер, прежде чем раствориться в толпе. Наполеон подумал. Честно подумал. До самого их возвращения домой. Илья стоял напротив зеркала в ванной, в брюках, но уже без рубашки, и чистил зубы. Медленно, методично, словно это был не просто ежевечерний ритуал, а действие, от которого зависела судьба всего мира. Соло замер на пороге, подперев плечом косяк и разглядывая своего ещё-не-мужа. На широкой плоской груди на тоненькой цепочке висел крестик. Простой серебряный, не слишком крупный — Соло привык к тому, как холодный металл прикасается к спине, посылая по коже мурашки, если вдруг Илье вздумается будить его поцелуями куда угодно, кроме, собственно, лица. — Что случилось? — устало поинтересовался Илья, сплюнув густую белую пену в раковину и прополоскав рот. — Ты флиртовал с той девушкой. — Что? — С той, блондинкой. — И? Наполеон нахмурился, отвёл взгляд и вздохнул. — Мне это не понравилось. — Вот как, — Илья скрестил руки на груди. — Да, — Соло сжал губы в тонкую линию. — Но ты ведь делаешь так постоянно. А мне нельзя? — Но это по работе! Я не имею в виду ничего большего, — Наполеон посмотрел на Курякина выжидающе. Оказаться на его месте было неприятно. На удивление. — А откуда ты знал, что я вкладывал? — Илья сделал шаг вперёд к Наполеону, едва сдерживая улыбку. — А я не знал! Мне было достаточно того, что я видел. — О, и что ты видел? Как мы разговаривали? Наполеон замер, чувствуя, как оказался в тупике, в который сам себя же и загнал. С крестика Ильи на него укоризненно смотрел распятый Иисус, напоминая, что даже в такой ситуации он — суперзвезда. «Я умею превращать вино в воду. А тебе слабо?» — Прости, — сдавленно выдал Соло, понимая, что путей к отступлению не осталось. Опять русские победили французов — пусть и не кровных, а всё ж Наполеон потерпел поражение. Курякин шагнул вплотную, притягивая к себе Соло, и поцеловал. А потом поднял глаза наверх и улыбнулся. — Омела. А та девушка — она тоже из России, рассказывала мне хитрости приготовления борща. Надо же тебя чем-то удивлять, верно, Ковбой? Наполеон осоловело кивнул, тоже глянув наверх — над дверным косяком висела веточка омелы, под которой было принято целоваться, а заодно и мириться. Отличная традиция. — Удиви меня тем, что больше не будешь так обворожительно улыбаться девушкам. Мне завидно. — Идёт, Ковбой. Но до твоих обезоруживающих оскалов мне все равно далеко. — Но это по работе!.. Довозмущаться Соло не дали. И впрямь отличная традиция.