Progettista

аффинаж — космонавт -- Соло всё-таки покупает билеты бизнес-классом до Москвы. Два — туда-обратно. Но происходит это в ноябре, когда Нью-Йорк только-только отпускает золотая осень и накрывают редкие дожди. Там было тепло — Курякин ходит в своей замшевой куртке, не застёгивая её, только поддевая шерстяную водолазку, предательски плотно обнимающую плечи, широкую грудь и острый кадык на шее. Наполеону кажется, что в голубых глазах напротив мир отчего-то умирает — хотя улыбается он также. Ему кажется, потому что Илья — его душа. Он его чувствует. …Илья думает, что никому, кроме русского, не понять этого острого стремления бежать куда-то, менять обстановку, людей, дело, одежду, стены вокруг и даже посуду, забытую в пыльном шкафу. На плечи его чёрного пальто снежинки опускаются медленно — в Москве нет ветра, а потому город замолк, затих и засыпает под снегом до утра. Это не первые уже сугробы, но первые — которые останутся лежать до весны. Деревья стоят голые, пустые, земля чёрная, сухая, в тон асфальту, и не различишь, где граница. Снег не тает — только убаюкивает. Он отлично понимает всю суть медвежьих зимних спячек. На Красной площади предательски мало людей — вечер понедельника, все местные сидят по домам, а туристов развезли по гостиницам. Курякин старательно борется с тем тошнотворным чувством, которое захлёстывает его каждую осень. Которое, если быть честным, захлёстывает весь город на долгие два месяца до середины декабря. На плечи ложится снег, и кругом белым-бело, и границы этой белизне нет. Илья чувствует, как снова теряется. Он распахивает глаза широко-широко, силясь заглянуть за горизонт. Это же не везде так, на Кубе, например, сейчас солнечно, это просто у нас страна такая, ничего не поделаешь. На плечо ложится чужая ладонь, и Илья оборачивается. На него смотрит отражение собственных глаз — в них волнение и бескрайнее небо, спрятанное сейчас за сенью свинцовых облаков. — Всё в порядке? Илья качает головой, попутно пытаясь выгнать из сердца тоску, причины для которой нет, потому что у него всё сложилось, всё хорошо. На сердце только хреново. Наполеон тёплый в противовес этому чёртовому снегу. На чёрных волосах лежат крупные снежинки, плечи пальто украшены белым — лицо у Соло в тон, оттого смоляные брови смотрятся ещё ярче, ещё острее. Мужчина берёт его за руку осторожно — пальцы покраснели, заледенели — и прячет в своих ладонях, тёплых и шершавых. Помогает плохо: Наполеон подносит чужую руку к губам и выдыхает облако пара, растирает суставы. Греет. Согреваются не только ладони. Илья оттаивает. Россия — это не только Москва. Но это совершенно точно то место, где одному просто не выжить. Ты в одиночку протянешь до первой своей осени, но зимы тебе не видать. Илья прижимается губами к чужому виску — Соло наклоняет голову вбок, закрывает глаза и замирает. Прохожие на площади не останавливаются, только один делает фото: двое стоят вплотную под ноябрьским снегом на фоне громады красной Кремлёвской стены. Открытка из самого нового времени, которое каким-то непонятным образом случилось. — Каждый ноябрь я брал билет в Питер. Не было никакой возможности спастись от всего этого вокруг, потому проще было дожать. Голос у Курякина хриплый, глухой, но Соло слышит всё прекрасно. — Сейчас легче. Они целуются на площади неспешно, но жадно — точно тот моряк, вернувшийся с войны в сорок пятом, и медсестричка, прямо на Таймс-Сквер. Илья жмурится, не открывает глаз, только цепляется пальцами за чужое лицо, притягивает к себе ближе. Соло хватается ладонями за лацканы его пальто, будто их вот-вот должны растащить по разным уголкам планеты и держаться нужно изо всех сил, до окостеневших суставов. Мир схлопывается до человека напротив, выкидывая всё плохое и оставляя только острое, болезненное — прикоснись, и треснет прямо по шву, сдаст с потрохами. Курякин отстраняется нехотя, прижимается лбом ко лбу, но глаз не открывает. Только чувствует чужое горячее дыхание и отчаянное желание жить. Это — первая осень, когда ему не хочется уезжать в Питер одному.