so bad, yeah?

      Комната кажется маленькой, тесной-тесной и душной. Окна плотно закрыты, задернуты шторами; коробка, клетка из проволоки, и воздух словно отравленный, нет даже спасительных прорезей, через которые можно вдохнуть.       Тридцать минут. Так мало. Тик-так. Всего полчаса. Полчаса, пока не вернулись родители Стар, пока Джеки не позвали гулять друзья, пока не выбросит обратно в реальный мир вне комнаты, где школа, правила, моральные устои, которые нельзя нарушать.       У них подростковые фигуры; клетчатые юбки, почти одинаковые, только у Джеки преобладает любимый лазурный оттенок, а Стар мнет в руках розовую шершавую ткань. Вот майки — чистые, белоснежные — идентичны. И предвкушение одинаково застряло в головах, и румянец похожий.       У них есть всего полчаса.       Стар двигается к Джеки поближе, осторожно и смущенно. Ей непривычно быть зажатой, бояться и демонстрировать свою слабость. Раньше это можно было открыть только дневнику, а теперь, к удивлению самой Стар, она предстает такой перед Джеки.       — Если сегодня ты не в настроении, то можем…       — Нет, все хорошо! — спешно перебивает Стар.       Джеки — осторожная, внимательная Джеки — все равно продолжает:       — …Можем поделать уроки или журналы полистать. Или посмотреть что-нибудь.       Стар опускает голову и жмурится. Они обе долго избегали чувств друг к другу, предпринимая разные уловки: Джеки с горем-пополам согласилась встречаться с одноклассником Марко, Стар пыталась отвлечься в хобби. Обе старались жить как нормальные девочки, пока в первые полчаса наедине не поняли, что друг без друга нормально совсем не живется.       — Хватит, — качает головой Стар и минует разделяющие ее с Джеки несколько сантиметров, — Не хочу тратить время на ерунду.       — От тебя это слышать вообще нелепо! — улыбается Джеки, а затем ее улыбка соприкасается с губами Стар.       Вкусно. Как мармелад, который несколько минут назад они съели вместе; Джеки слизывается с уголков губ сахарную крошку и откидывает длинные волосы Стар с ее костлявых узких плеч.       — Тебе идет белый. Без всяких принтов, блесток и так далее, просто и без излишеств. И… — Джеки прокашливается, потому как и так всегда чуть хрипловатый голос совсем сел. — Он подчеркивает фигуру.       Стар неопределенно хмыкает на комплимент. Она никому не показывала, что переживает из-за своей подростковой угловатой фигуры, в то время как у Джеки с этим проблем не было.       Джеки, вообще-то, очень нравились худые плечи, острые коленки и тонкие запястья Стар.       — Ты, — говорит, — похожа на принцессу. На бабочку.       — Фу, — морщит в ответ нос Стар и смеется, — из какой бульварщины ты вытащила такие фразочки? Джеки Линн-Томас — и читает хрень типа «Сумерек»!       — Можно подумать, ты ничего подобного не читала, — защищается Джеки, но всерьез не обижается.       — Читать скучно! — отмахивается Стар. — Особенно любовные романы, которые всегда одинаковые! Так что нет, не читала. Неа.       Джеки судорожно вздыхает, когда худые руки обвивают талию и притягивают ближе, — больше никаких лишних миллиметров между ними, никакого расстояния. Улыбаясь, Джеки немного страшно — если Стар открывается ей как человек робкий, то вечно апатичная Джеки внезапно начинает что-то ощущать.       — Ты врешь, Стар.       — Я тебе никогда-никогда не вру.       Потому что только через полчаса можно снова скрываться, притворяться и врать, оберегая эти бесценные тайные тридцать минут от остальных людей.       Джеки нравится в Стар не только внешность, но и черты характера. Например, смелость неприкрыто любить ее, целовать совсем по взрослому, трогать так, как приличные девочки не должны трогать. Тем более друг дружку.       — Вот бы время остановилось сейчас, — тихо говорит Стар. Под ее губами покрывается мурашками загорелая кожа. — И тогда можно будет делать что хочется, никто не будет осуждать тебя за выбор…       — Ну и кто тут врет, что никогда не читал романы?       — Это и не цитата! — фыркает Стар и чмокает Джеки в нос. — Я сама это придумала.       Юбки сминаются, торопливо снимаются майки и нижнее белье. Стар занавешивает длинными волосами девушку, пряча их поцелуи и красные лица, кажется, от самого мира, которого они так боятся.       Часы жалобно тикают, — хотели бы остановиться, будь они живыми. Отбивают время, уносят по секунде и по минуте, заставляя Джеки и Стар торопиться, хоть и так не хочется.       Двадцать пять минут, если не меньше, тик-так; Стар берет ведущую роль на себя и раздвигает чужие крепкие ноги, стараясь вести себя уверенно и даже отшучиваясь, но на деле дрожит и избегает смотреть Джеки в глаза. Та знает — Стар все-таки не в настроении, боится, но не остановится. У них есть всего полчаса.       Двадцать минут. Девятнадцать.       Как на гонках — одно неверное действие, одна заминка, — и они не успеют, опоздают к финишу. Телефон Джеки вибрирует на беззвучном режиме, но она только морщится и сжимает в кулаке волосы Стар, целует ее выпирающие ключицы, тонкую шею, грудь.       Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать. Джеки дергается и вздрагивает, когда Стар отодвигается и запускает под так и не снятую лазурную юбку руку. Пальцы внутри начинают двигаться сразу быстро и резко, и Джеки почти больно; она терпит, потому что осталось двенадцать минут. Одиннадцать. Десять.       Девять, восемь. Боль пропадает, и каждая из них начинает тихо стонать, глупо посмеиваясь и захватывая каждый отголосок удовольствия губами, пальцами. И на последней минуте Стар успевает сказать своей девушке почти неслышно, как самый страшный секрет: «люблю тебя».       Возможно когда-нибудь мир разрешит им иметь больше, чем всего полчаса.