Гори, гори, моя Звезда

«Артанаро!!!» — был отчаянный немой крик, разрывавший грудь и горло, заставлявший горький, давящий ком распухать в глотке, норовя задушить Владыку синдар, лишив возможности дышать. Орофер действовал как в лихорадке. Дрожащими руками он попытался развязать накрепко скрученные руки нолдо, но узел был слишком крепким. Слишком он был зол и ожесточен, когда скручивал и стягивал пояс Артанаро у него на запястьях. Скоро нашелся нож, которым этот злополучный пояс был перерезан, и почерневшие запястья несчастного, наконец освобождены. От вида состояния, в какое он привел тело Эрейниона, у Орофера то и дело темнело в глазах. Казалось, он вот-вот потеряет сознание, в такой ужас его приводило содеянное. Что на него нашло?! Какое темное ослепление овладело его разумом и душой? Как он мог сделать такое с живым существом?.. С этим существом… Он никогда не считал себя способным на жестокость. Даже не думал об этом никогда… Но оказывалось, что он не просто способен, но что он — настоящее чудовище, которому нет оправдания. Никаким гневом, никакой обидой или душевной болью нельзя было оправдать того, что он сотворил с Артанаро. Запоздалое и бесполезное раскаяние вперемешку с уничтожающим чувством вины лишали способности к трезвомыслию не хуже, чем слепая ярость. Голова заболела так, что, казалось, она расколется на сотни осколков. «Нет, не сейчас! — приказал себе Орофер, — Сейчас ты не имеешь права!» И он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, стараясь волевым усилием удержаться в сознании. Синда знал — сейчас, как никогда, нужны силы. Чтобы отдать их ему… Подняв на руки показавшееся невесомым бесчувственное тело Эрейниона, он перенес его на кровать и осторожно опустил на мягкие покрывала. Проверить дыхание и послушать сердце… Дыхание Нолдарана то и дело прерывалось, сердце билось очень тихо, словно сжавшись в комок от избытка только что пережитых Эрейнионом боли и унижения. Аран Эрин-Гален осматривал дело своих рук. Запястья Артанаро почернели. Губы голдо были искусаны в запекшейся крови, на правой щеке алела опухоль после удара, оказался вывернут сустав левого плеча, а на ягодицах виднелись следы от ладоней и синяки, оставленные безжалостными пальцами. Но самое страшное было между ними — одна сплошная кровоточащая рана, разорванная нежная плоть, увидев которую, Орофер готов был проклясть самого себя. Какую же страшную боль он заставил пережить это казавшееся таким прекрасным, таким совершенным существо? Не удивительно, что несчастный лишился сознания… Ужасная правда о собственном ослеплении и безумии со всей отчетливостью проступила в сознании. Артанаро сам пришел к нему, хотел поговорить, побыть вдвоём, хотел получить его ласки и одарить своим вниманием. Сейчас все это виделось ясно, как день. Любое недопонимание меж ними, любое недоразумение можно было бы разрешить, усевшись рядом на диване с закусками и принесенной им настойкой… И Ороднор бы все ему объяснил, рассказал, почему так случилось с тем проклятым пунктом в соглашении, говорил бы о том, как он старался танцевать для него, видя, что Орофер им любуется… Он бы улыбался своей обворожительной открытой улыбкой, и, возможно, снова захотел бы обнять и поцеловать… Но даже если нет, даже если бы Ороднор ничего не объяснил, не улыбнулся и не поцеловал, даже если бы он насмехался над Орофером и надменно глядел на него сверху вниз, как на одураченного и подчиненного, это все равно было бы намного лучше, чем видеть его сейчас полуживым, истерзанным, страдающим, избитым и сознавать, что все эти увечья и раны — дело его, Орофера, безжалостных рук… Схватив одну из своих чистых рубашек, Орофер намочил ее в прохладной воде из кувшина и обтер испачканные лицо и волосы голдо, оглаживая тут же покрывшийся испариной бледный лоб. Затем он осторожно освободил его от одежд и, снова смочив ткань, аккуратно как мог, обтер ею тело. Позаботившись о том, чтобы никто не мог войти к нему, Орофер начал с того, что усыпил Артанаро. Его сознание, как ни странно, было открыто, что позволило без труда наложить сонные чары. После этого синда вправил вывернутый сустав плеча, приложил руки к манящей шелковой коже, снимая боль, заживляя, и перешел к самой страшной из ран, перевернув Артанаро на бок, а затем на живот. Еще раз осмотрев, синда прикосновением остановил кровотечение, промыл рану, снова осторожно прикоснулся пальцами, исцеляя, даруя поврежденным тканям способность к немедленному восстановлению, отдавая свои жизненные силы и силы Великого Леса, что были заключены в нем с рождения. Орофер, не задумываясь, отдал бы их все до последней капли, замертво рухнув на пол перед кроватью, если бы это могло сделать так, чтобы содеянного им с телом и душой прекрасного Артанаро никогда не случилось. Теперь он снова видел в лежащем перед ним прекрасном существе улыбчивого, благородного и наивного лесного охотника, верного друга и, наконец, нежного любовника, от страсти к которому болело сердце и томилось тело, а душа трепетала и готова была вырваться из хроа, самозабвенно стремясь в жаркие объятия кроткого Эрейниона… — Артанаро… — прошептал Орофер, касаясь губами иссиня-черных запястий нолдо, склонившись над ним, прижимая их к лицу. Именно так звучало его имя на языке голодрим. «Высокое Пламя»… Он, действительно, поразительным образом сочетал в себе все это — способность сиять с высоты, завораживая, сводя с ума своей красотой, словно недостижимая, далекая звезда, и умение дарить тепло, согревать, плавить тело, душу и разум в своем нежном пламени, подчиняя себе, даря негу и радость. Увидев, что кожа тонких запястий голдо снова приобрела розовато-белый оттенок, Орофер приложил мягкую ладонь Артанаро к своей щеке и блаженно прикрыл глаза. Очистительные слезы от этого соприкосновения полились из них на руку Эрейниона. Он не помнил, когда так горько плакал до этого… «Прости… Прости меня…» — исступленно шептал он в госанна, называя его всеми ласковыми словами, какие знал. Ороднор мог слышать его, но не мог или не желал ответить. Успокоившись немного и бережно уложив руки своего пациента у него на груди, Орофер огладил его распухшую щеку и едва ощутимо коснулся губами искусанных запекшихся губ Владыки нолдор. Опухоль на свежей коже щеки нолдо прошла, а мягкие губы сразу же сделались бледно-персиковыми, розоватыми. Ранки затянулись, запекшаяся кровь исчезла без следа. Проведя руками вдоль всего красивого тела Артанаро, заживляя тем самым мелкие ссадины и порезы, полученные от трения о деревянную поверхность стены, и синяки от собственной грубости, Орофер почувствовал неимоверную усталость. Он ещё раз взглянул на лежавшего перед ним в плену чар сна Артанаро, и с трудом удержался от нового поцелуя, таким он виделся неповторимо прекрасным, весь светясь от влитой в него через прикосновения рук и поцелуи жизненной силой леса и той благодатной силой, что отдал ему Орофер. Щеки нолдо заалели, дыхание стало ровным, глубоким, уголки губ приподнялись, словно он собирался улыбнуться. А по тому, что в его паху пробудилось желание, можно было понять — сейчас ему хорошо. Укрыв Эрейниона простыней и покрывалами, Аран синдар, пошатываясь, отправился в столовую, где обнаружилось вино. Всего несколько глотков этого терпкого красного вина, казалось, придали сил. Однако их все равно осталось слишком мало. Орофер валился с ног. Головная боль прошла, как и не бывало, после пролитых им слез. В теле ощущалась опустошенность, легкость. Артанаро спокойно спит. Его тело полностью излечено и больше не болит. Душа нолдо, хоть и пережила страшный удар, сильна. Нужно лишь немного времени, чтобы восстановить силы. Им обоим это нужно сейчас… Стащив сапоги и верхний камзол, Орофер лег на дальний от Артанаро край своего ложа, укрылся и тут же провалился в сон, словно в бездну. Отдав столько сил, он уже не мог думать ни о чем, и почел за благо навалившуюся сокрушительную усталость. Как и прошлой ночью Орофер пробудился от ощущения необыкновенного тепла, что дарило лежащее рядом тело Артанаро. А вместе с теплом хроа наполнялось негой, а фаэр тихой радостью. — Ороднор! — вскрикнул синда, силясь приподняться. В единый миг все случившееся накануне всколыхнулось в сознании и обдало волной невыразимого ужаса. — Тише, тише, — Артанаро оглаживал его плечи, шепча, — Я здесь, рядом с тобой, — он устроился, положив голову на грудь Орофера. Не веря своим ушам и зрению, синда протянул руку, чтобы прикоснуться к его лицу, но тут же отдернул ее, испугавшись, сам не зная чего. — Обними меня… — тихо прошептал нолдо и прижался к широкой груди Владыки Зеленолесья. Плач застрял у Орофера где-то посреди горла и не желал вырваться криком наружу, ни отступить, вонзившись тупой иглой в сердце. Он задыхался, глотая ртом воздух. — Я слышал тебя, — лепетал Артанаро, обнимая его, ласкаясь, — как ты лечил меня, как говорил со мной, как плакал… Орофер всхлипнул. — И я чувствовал себя таким счастливым, возлюбленный мой, — проговорил сквозь слезы Эрейнион. — Я чувствовал себя исцеленным, даже лучше, чем был прежде, и самым счастливым, а тебя — моим… И Артанаро робко поцеловал сначала кончик подбородка, потом шею, потом потянулся тонкими пальцами к верхним петлям камзола, расстегивая их, освобождая все новые участки белой кожи, и тут же припадая к ним губами. Аран Эрин-Гален не понимал, что с ним происходит. Он мотал головой от дикой смеси наивысшего счастья, усиливаемого ласками и поцелуями, что дарил Ороднор, и разъедавшей душу и внутренности горькой боли, сдерживая рвавшийся из горла крик. Слезы потекли из глаз. Их ручейки попадали внутрь ушных раковин, скатывались на затылок, щекотали кожу и терялись в густых серебряных волосах. — Прости меня… Я тебя недостоин. Я — чудовище, которое не имеет права прикасаться к тебе… Такое нельзя простить… Ороднор… Такого, как я, нельзя любить… — бессвязно, давясь слезами, шептал Орофер, впадая в лихорадку. — Нет, мельдо, — рывком распахивая его камзол и оглаживая кожу на груди и животе сквозь тонкую нижнюю рубашку, шептал голдо, — Мелетроннин*, обними же меня… — его руки скользнули к поясу Орофера и почти сразу спустились ниже, лаская. Синда сжал в кулаках покрывала, не смея коснуться тела неистового Артанаро. Еще несколько часов назад он был уверен, что ему никогда не доведется больше сделать этого, хоть теперь он и желал этих прикосновений во сто крат сильнее, чем до того, как причинил голдо страдания и боль. Орофер хотел любить Артанаро, словно прекрасную женщину, прикасаться к ставшему священным для него телу со всей нежностью, на какую был способен, дать ему ощутить лишь чистое удовольствие без всякой примеси боли или иного ощущения. Эрейнион должен был чувствовать одно лишь наслаждение, соединяясь с ним, но соединение это синда почитал невозможным теперь, после содеянного им страшного зла. — Нет, прошу тебя, — застонал Орофер, чувствуя, как пальцы Ороднора принялись ласкать восставший помимо его воли орган и спустились ниже, ощупывая мошонку, чувствительное место под ней и, наконец, прикоснулись к его отверстию… — Ты — мой… — тихо шепнул вслух нолдо и настойчиво потянул вниз штаны, что были на Орофере. Тот прикрыл глаза в предвкушении, сам не зная чего, и напрягся, сжимая в кулаках покрывала. Мороз прошел по телу. И вот оно — ощущение сладкого покалывания в ступнях и приятной усталости в мышцах бедер, за которым последовало яркое удовольствие… Язык Артанаро обводил кромку головки пульсирующей от желания плоти, а пальцы сжались вокруг основания, совершая плавные движения вверх-вниз. — А-ах, — вырвалось само у Орофера. Не в силах сдерживать себя, он запустил пальцы в темные волосы на макушке своего голдо, стараясь лишь нежно гладить его голову, не причиняя неприятных ощущений. Хотелось направить ее, сделать так, чтобы его рот вобрал его глубже, до основания, чтобы он двигался, массируя и погружая во влажное тепло, создавая и усиливая трение. Одна ладонь Артанаро оглаживала низ живота с напряженными мышцами, сокращавшимися в такт его движениям, другая продолжала двигаться вместе с его ртом и языком, сводя с ума, вынимая душу из тела. При этом голдо неустанно шептал в госанна о том, как Орофер красив, как он хорош, как нежна его кожа, как совершенно хроа и как Артанаро нравится доставлять ему удовольствие. Не вынеся волны нахлынувшего на него наслаждения от этого шепота, от страстных ласк, от языка и рук Артанаро и от сознания его близости и невероятной доброты, которой, как он считал, он был недостоин, Орофер почти против воли болезненно застонал и излился во влажное тепло рта возлюбленного, прикусив собственное запястье, чтобы не закричать. Когда все кончилось, Артанаро взглянул на него с кроткой и довольной улыбкой, от которой Орофер пристыженно прикрыл глаза. Он понял, что Ороднор не желает останавливаться. Нолдо проворно стащил с Орофера штаны, стянул через голову шелковую рубаху, поцеловал в губы и лег на него сверху так, что его бедра оказались между ног любовника. «Посмотри на меня, посмотри же… — шептал он в госанна. — Я хочу знать, что ты разрешаешь мне…» И Орофер послушно приоткрыл глаза, встретившись взглядом с сияющими, словно два крупных серо-голубых брильянта, глазами Ороднора. Несколько мгновений они лежали недвижно, глядя друг на друга, и каждый читал что-то во взгляде другого. — Обними меня… — снова попросил Эрейнион. — Да, — выдохнул Орофер, смыкая руки на его гибкой спине. Кожа на ней, казалось, пылала. Сам Владыка синдар тоже пылал каким-то безумным пламенем, которое вновь сумел зажечь в нем Артанаро. Он не чувствовал боли, из-за которой беспокоился его любовник. Если она поначалу и была, то Орофер просто не заметил ее, или посчитал, что заслужил, и воспринял как должное. В его ощущениях был лишь Ороднор с его аккуратными движениями, с его горячей шелковистой кожей, с темными прядями длинных волос, касавшимися груди и живота, с даримой им нежностью безостановочных поцелуев, которой так недоставало в его одинокой жизни. Принимая его, лежа под ним, он чувствовал, что меняется. Голдо словно возвращал ему отданную для его исцеления жизненную силу, а может быть, делился с ним своей силой. Теперь Орофер понял, что у него ее было в избытке, но Потомок Королей предпочитал не выставлять свою силу напоказ. Каким-то непостижимым образом он смог сделать с Орофером то, что не было под силу иному. Артанаро смог сделать так, чтобы Орофер вновь ощутил ту первоначальную радость от проживания Вечности, которую чувствовал за заре своей жизни, когда жил при дворе Тингола и был окружен заботой и вниманием Торил и ее подруг. Владыке Эрин-Гален, лежащему в пьянящих объятиях Эрейниона, казалось, что он тоже превратился в звезду. Он представлял себя яркой кометой, со скоростью мысли пересекающей купол Гилтониэль и оставляющей позади себя длинный шлейф из искрящихся серебром крупинок. «Тебе хорошо?» — услышал Орофер в госанна его голос. Нельзя было словами выразить то, что он испытывал, а потому он не мог ответить, охваченный ощущением всепоглощающего счастья, о существовании которого даже не подозревал. «Я никогда не был так счастлив…» — снова раздалось в госанна. И тут же синда услышал, как Ороднор коротко вскрикнул. К его крику почти сражу же присоединился протяжный, хриплый стон, издаваемый самим Орофером. «Это похоже на смерть…» — отчего-то подумалось ему. И мысль эта была последней. За ней наступило безмолвие. Оба они лежали без сил, стараясь восстановить дыхание, обливаясь потом от исходившего от тел нестерпимого жара. Перед глазами Орофера вспыхивали и мгновенно гасли сияющие ярко-белым светом звезды.