Герой Онлайн

«Привет, мой дорогой лжегерой.» Как это странно: они — она, Венди, и ее бывший парень, тот самый брюнет —сидели в том же кафе рядом с кинотеатром, пили тот же самый коктейль, и будто ничего не случилось, а они вновь вместе, пара, но... их взгляды слишком унылы, у каждого пронзен остатком безумия и жалости, и главное — они оба не понимают, зачем они этой глупой истории. Там, где они сидели, в самом тихом углу полупустого заведения, не было света, а картина, висящая над столом, покрылась тонким слоем пыли. А в их памяти снег, а в их памяти песни птиц — то оставляет лишь несколько капель воды на ресницах, но глаза наблюдают под облаками душные сумерки, о своих чувствах забывая. А все-таки. А все-таки... — Наверное, ты догадываешься, зачем я позвала тебя сюда, — выдавила сипло она на последнем вздохе и провела ладонью по своим запутавшимся из-за ветра волосам. — Хотя... даже если до конца не знаешь, то должен понять: есть только одна причина. Он молчит и потирает затылок, как вдруг замечает: ее руки холодные и сильно дрожат, но не потому, что в кафе холодно, что свеча не греет, нет, а лишь из-за страха и слабости в ее лице. Это была особая боязнь: она не хотела слышать правду и в то же время не могла жить в неведении. От одного ее вида он нарочито вздрагивает и как-то неаккуратно берет за плечи, а она понимает: его руки трясутся тоже. — Я выполню любую твою просьбу. Ты только скажи. — Я хочу знать, как я стала программой, что со мной настоящей, если... она есть. Хэй, Венди, пытаясь представить себе ту жизнь, которой ты, возможно, жила, не ты ли вздрогнула? Не твое ли сердце пропустило удар? Хотя... какое, к черту, сердце? Ведь ты — программа: у тебя нет ни сердца, ни души, есть только память. И ты, кстати, часто думаешь, как было бы прекрасно взять и забыть обо всем, как страшный сон убрать эту осень. Ты не веришь в чудо. Ты не снег, не звезда. И ты больше не будешь никогда. Никогда?.. — Хм, тебе так хочется узнать об этом? — спрашивает он неохотно, а во встревоженных глазах его мелькает несмелый вопрос: «Почему ты не хочешь жить нормально, не зная правды? Так же будет лучше для тебя, для меня... для него?» И как страшно становилось, когда она угрюмо прочитывала «скрытый» посыл, а затем кивала, голову склонив над догорающей в тени свечой, чей свет горел уж больно грустно, слабо. Он знал, что требует она благоразумный ответ, он тихо вдохнул аромат пряных булочек с кухни, он нотку словил и, немного прищурившись, начал песню свою свистеть не в радость ей, не в радость себе самому, а просто потому, что так было надо: — Это началось достаточно давно: мы начали встречаться после долгих конфликтов... Когда он выходил из ванной, приходил в спальню, где под тоннами покрывал и одеял мирно посапывала его очаровательная Венди, наслаждаясь долгим и светлым сном. Довольно мило, разве что не для того, кто едва успевает собрать вещи и ускакать на учебу, а между тем еще укусить бутерброд и поцеловать любимую в лобик на прощание. Кропотливый труд и вечная спешка сопровождали его здесь и там, но даже так сквозь шуршание бумаг в сумке он слышал сонное бурчание из-под подушки, которое бодрило его на весь день и манило вернуться к Венди снова и снова: — Эй, надень шапку, на улице холодно, — так глупо и сумбурно, но эта невероятная нежность и забота ее слов всегда заставляли его улыбнуться: хоть утром, хоть днем, хоть вечером. — Знаешь, на кого я похож в шапке? — язвительно проносит он и смеется во весь голос, мечтая услышать правильный ответ на свой нелепый вопрос. А ведь он и без того прекрасно знает, как сильно в шапке он похож на... — На п*дораса! Все равно, возьми шапку с полки и надень. — Ладно, если ты так просишь... — В одно мгновение он подошел к шкафу, с нервным скрипом открыл дверцу, пошатнувшуюся, и схватил серую невзрачную шапку со странным бубенчиком на затылке и грязным пятнышком на краешке, надел. Действительно: он выглядел немного глупо, но, к счастью, не для нее. — Мне пора! Не забудь позавтракать! — Спасибо. Люблю тебя. Удачи на учебе! И как жаль, что проходило время, много времени, унося в прошлое эти сладкие утра и веселые беззаботные дни тоже, их добрые встречи и свидания, напоследок лишь оставив грубость в отношениях, непонимание. Но они же помнят, что когда-то были безумно друг в друга влюблены. И не смогут начать все заново, сколько бы лет ни прошло. Ему обидно: ведь она даже и не думала, если б заявился он в один день на ее порог, что уж говорить про любовь, забытую ей в веках. — Мы с тобой любили друг друга, безумно любили, а Олд... а Олд просто был. А ведь я помню парочку ваших с ним встреч. Блики солнца играли на водной глади, подобно его зарождающимся к ней чувствам, о которых он не собирался ей говорить, нет, или, наверное, только тогда, когда успокоится море. А сейчас... он просто шел. Шел, не ожидая, что когда дойдет, то увидит ее возмущенное, но чертовски милое личико. Это было очень приятное удивление, но от встречи с ней у него опять поневоле кольнуло в груди, а дыхание на мгновение сперло, и время, кажется, зависло. Как всегда приветливый и раззадорившийся он подошел к ней, осторожно хлопнул по спине левой рукой, отчего она встрепенулась и прикрикнула, сипло, достаточно громко, пронзительно, и, как вдруг развернувшись, улыбнулась, сказав: — Привет, Олд! — Привет. Что ты здесь делаешь? — пусть он и знал ответ на свой нелепый вопрос, но все равно решил спросить, якобы, для приличия. — То же, что и ты: жду его. И прозвучали ее слова довольно странно и неуместно, потому что не будь ее здесь, он бы вряд ли остался ждать своего, как она говорила, друга. Она ведь не знала, что из-за непостоянности и чрезмерного эгоизма брюнета во время холодных дней его жизни, он перестал с ним общаться еще в старших классах. И ради встреч с ней он был готов даже на это глупое притворство. — А он опять задерживается, — надеясь отвлечь себя от беспокойств, весело вторил Олд и присмотрелся к пейзажам — мало ли его «дружок» там где-то бродит, а он в упор не замечает? — Ага. Наверное, опять моего зайку завалили учебой... «Зайку». Вот бы она знала, как больно было ему, когда он понимал, что отсель не ее парень, которому принадлежит это звание, и даже не друг, не часть ее истории, а просто обычный знакомый, какая-то дополнительная функция в недрах телефона, которую она так никогда и не заметит. Никогда?.. Ах, лучше бы так и оставалось, потому что сейчас он оказался услышанным Ее ушами и увиденным Ее глазами — в том его счастье, в том его боль. Ах, Венди, лучше бы ты никогда не спасала его. — И без сомнений ты нравилась ему. Как бы он не пытался это скрыть, все было прекрасно видно мне. — А что случилось потом? — кратко молвила она, и вдруг из ее глаз выступили едва заметные слезы. После ее безобидного вопроса атмосфера стала более напряженной, а в его горле мольбой встал ответ, перевернувший его мир и изменивший повествование ее некогда светлой и доброй истории: — А потом... я изменил тебе. Эх, Венди, лучше бы ты не видела этого никогда, никогда: в постели лежали двое — твой любимый, и знакомая-незнакомая женщина в красном кружевном белье, и она пристально рассматривала тебя недовольными глазами. И тебе больно не из-за того, что эта дура замешана в происходящем, а потому, что ты знаешь — во всем виноват именно Он, наверное, из-за того твои глаза искрятся злостью и сожалением. — Это еще что тут происходит? — Ты развернулась к нему, едва касаясь руками оледеневшего предплечья, и, не слыша хоть какого-либо ответа, хотя бы жалкой попытки оправдаться, повторила, уже более раздраженно, и голос твой несвойственно дрожал: — Объясни мне, что тут происходит?! — Эй, зайка, успокойся, у кого не быв... — говорит он сладко, на удивление спокойно, но ты знаешь, что не было ни намека, ни мелкого повода делать родной из чужого голоса. Он пытается обнять тебя за хрупкие плечи, но ты грубо отталкиваешь его. — «У кого не бывает»?! Ты серьезно?! Именно это ты мне сейчас говоришь?! — Не для этого ты все озвучила. — А потом ты собрала вещи и поехала на моей машине домой. Спеша, ты и не заметила, как выехала на встречку и... разбилась, — в отличие от тех его слов эти звучали по-настоящему горько, с непритворным сожалением в трепетном, немного хриплом из-за простуды голоса, как будто спустя столько времени он наконец-то признал свою вину, поняв, что уже поздно извиняться, а ждать прощения — глупо и бессмысленно. Возможно, не будь Олда, он бы все лихо провернул, но... Олд — предполагаемый герой, который спас ее заместо него. А он никогда. Никогда?.. Да, именно так. Он никогда, никогда не спасал ее. — Я умерла? — оцепенев, громко спросила она, настолько громко, что даже люди, сидящие в другом углу кафе, прислушались к разговору. — Нет, сейчас ты находишься в коме в больнице. Дай-ка мне закончить, я не все сказал! Знаешь, после того случая я как будто бы свихнулся и стал умолять Олда помочь мне. — Олд, прошу тебя в последний раз: создай ее, как программу! — голосил брюнет, обивая порог дома Олда в сотый раз и, наверное, в сотый раз слыша грубый отказ и осуждение. И он признает, что спятил, признает, что, возможно, сам виноват во всем происходящем, но не может перестать молить (а ведь он уже буквально стоит на коленях в мольбе!). — Ты рехнулся! — срывается Олд и тянет дверь на себя, чтобы закрыть, но вечно мешает рука друга, поэтому останавливается и покорно ждет продолжения пьесы. Близка неизбежность: отвергая законы природы, он просит его создать программу, точь-в-точь похожую на ту девушку, которую он потерял в июле месяце. А ведь все получилось не так, как хотелось бы: он калечил себя, ранил и сердце сжимал вежливой ложью, своей собственной ложью. Так глупо. А ведь он так хотел! — Да, я рехнулся, но после того случая я вечно ощущаю свою вину и вечно хочу увидеть ее, а потом, сначала закрывая, затем открывая глаза, понимаю, что... Он понимает, что разрушил не только ее мир, но и свой тоже утерял. Он же не знал, что уничтожил свою жизнь только сейчас, когда так отважно и неблагоразумно попросил Олда об одной эгоистичной вещи. Этой эгоистичной вещи. Желание вернуть Ее сломало его судьбу на маленькие хрустальные кусочки, пусть он и понимал с самого начала хрупкость каждого мгновения. Но он не мог! — Ты и должен ощущать свою вину! — злобно прикрикнул Олд, глядя на друга хитрым прищуром и изучая эти в боли поникшие глаза, что метались от стены к полу, но только не к нему. Он вздохнул с щемящей тяжестью и, сведя колени да потирая щеки в холодном поту, заявил совершенно недовольным голосом: — Все-таки если бы ты не изменил ей тогда, она бы не села в машину, не угнала на полной скорости и не выехала на встречку! Это все случилось по твоей лишь гребаной вине! — Ему тоже хотелось все изменить, он прекрасно понимал, что шансы на то, что она очнется, низки, а жить с этим грузом в роли программы — сумасшествие, но... в первую очередь, ему становилось жутко обидно, когда, закрывая очи, он вспоминал: а ведь он мог быть ее возлюбленным, и тогда, наверное, ничего подобного бы не произошло, а они были бы счастливы. Однако, тем человеком оказался не он. К глубокому сожалению. — Я знаю, поэтому я хочу... — Он поник. — Знает он! — Тон повысился, он разозлился, и это удивило не только рядом стоявшего брюнета, но и его самого, хотя он признавал конкретную причину его злости (та оправдана была). — Да что ты, черт возьми, знаешь! Ты только и умеешь, что бегать туда-сюда и всем врать! Даже так. Ладно, будь по-твоему: допустим, я создам программу, вбив все ее данные, сделаю копию, но ты-то как себе это представляешь, а? Общение с чем-то несуществующим, ненастоящим, вечно напоминающим тебе о том, что ты совершил. Тот попытался представить, каково это — жить с подобным грузом в сердце: наверное, как горы на плечах, но есть в этом один плюс — рядом с собой он мог видеть Венди, а ради нее он мог пойти на что угодно. И пошел. Пошел, тысячу раз споткнувшись, но все равно поднимаясь, пусть с каждым падением появлялось все больше ссадин и порезов, пусть с каждым вздохом неизбежность становилась все ближе, зато он знал, что, пройдя этот нелегкий путь, он проснется снова рядом с ней. Наверное, поэтому он сдирает колени до мяса и плачет бывалыми холодными вечерами, поэтому он и стоит здесь, горло сжимая в мольбе. Но даже так Олд не понимает его действий. Как и всегда. Он никогда не понимал его, потому что любая подобная затея оказывалась провалом в недалеком будущем, едва успевали они оба примерить улыбку на губы и выдохнуть сладким шепотом: «Мы победили» — Думаешь, сейчас мне легче, зная, что ее никакой не будет рядом. Я хочу видеть ее здесь, рядом с собой. Мне неважно, будет это она или программа. Я просто хочу. Он бы отдал целый мир, чтобы поцеловать ее снова, в последний раз, потом неосторожно посмотреть в ее добрые и светлые глаза и улыбнуться. Как всегда. Улыбнуться, залюбовавшись... Собственными мечтами. Эй, Олд, поможешь ли ты ему воплотить это все в реальность? — Ты свихнулся. — Знаю. С каждым днем все больше. — Но я помогу тебе... — А потом он создал тебя, программу, и я решил пойти по плану: зарегистрировался в «Герой Онлайн», хотел анонимно познакомиться с тобой там, ибо в жизни ты бы меня продинамила, а когда вдруг увидел анкету, хотел написать, то вдруг узнал, что тебя спасает... один лжегерой. — Как странно, но если присмотреться к мелким деталям, то можно было додумать этот исход, предположить, что все было неспроста и что за этим делом стояли двое одинаково дорогих для нее человека. Жаль, что то самое «если» не наступило, поэтому они сидят сейчас здесь, не смея поднять друг на друга глаз и вечно о чем-то молчат. Он продолжает свой глупый рассказ: — На самом-то деле оказалось, что он не хотел этого делать, но ему действительно стало противно, когда я вдруг сотворил из себя монстра. Так и получалось ведь: монстры сотворили трагедию, трагедия сотворила монстров. Проблема в том, что этим монстром оказался я, — сухо смеется и горько улыбается, натягивая дрожащие уголки губ сквозь оставшуюся силу. — Трудно противоречить тебе, ведь так оно и есть... — это звучит больше сочувственно и жалобно, нежели строго и серьезно, несмотря на то, что она пыталась придать словам именно эти эмоциональные оттенки. У нее ничего не получилось. — Но зато недавно мы узнали способ вернуть тебя настоящую... — Надежда пронзает их сердца, и оба поднимают глаза в помрачневшее небо с какой-то верой и мольбой. Голос становится тише: — Он может сработать в двух направлениях: либо ты погибнешь, либо очнешься. Наверное, поэтому у меня сейчас трясутся руки — незнание наверняка. Ее удивило то, что первым делом он сообщил ей итог, а про способ сказать позабыл — то было куда важнее в данный момент, поэтому она спросила: — И... что для этого нужно сделать? — Удалить тебя и воспоминания о тебе — переписку на сайте. — А вот мне интересно... а воспоминания о нем сохранятся? — Ведь она понимает, что за эту осень успели многое: успели встретиться, познакомиться и влюбиться друг в друга (никто ведь не знал, что октябрь бывает настолько прекрасным и теплым). — Нет. Никто ведь никогда не узнает, что по удалению программы история стирается. Разве это не страшно — быть готовым к смерти самой радостной и светлой осени, когда понимаешь, что она, возможно, и не повторится? Разве это не страшно? Для нее — очень. Но она понимает, что иного выхода нет и тихо-тихо молит, скрестив пальцы на обеих руках: — Тогда я хочу попросить тебя об одной эгоистичной вещи: когда я очнусь, скажи, чтобы я написала ему. Я мечтаю вновь собрать воспоминания с ним, блуждая среди времен.

***

— Мы оба понимаем, что Венди надо удалить, — трепещет брюнет и кладет нежно руку на дрожащее плечо друга, умоляюще глядя в пустые бездонные глаза. — Так возьми и удали, если для тебя это значит всего лишь прикоснуться к клавиатуре, если для тебя это так просто. Продемонстрируешь. — Он опять смеется, сухо, с капелькой грусти, и не потому, что признает свою жалкость, и не потому, что его забавляет излишняя уверенность, якобы, «друга», нет, все потому, что он видит свою собственную слабость в момент, когда весь мир погрузился в тишину, а его мысли — во тьму. Сидя среди многочисленных фотографий в углу около шкафа, он постоянно повторял себе о том, что с удалением программы она забудет его грех, ну, а он... он всего лишь хотел наказать себя высшей мерой отчаяния для того, чтоб из памяти яркую осень изъять. — Мне кажется, или мы уже говорили об этом. — Да, — вздохнул, — и сидели тут же, и рассматривали те же самые фотографии, и будто ничего не случилось, а мы с тобой снова друзья. — Налить вина для еще большей атмосферы? Как в старые добрые времена! — он во всю пытается раззадорить собеседника неудачными попытками: то глупо ухмыляется, то говорит всякую чушь про вино, которое они пьют либо в глубокой депрессии, либо в радости. Он поступает неправильно, но это единственное, что приходит ему на ум сейчас. Глупо. — Пф-ф, это не тот случай, чтобы пить вино и общаться, словно друзья, и ты это прекрасно понимаешь. — Ну, а ты удали программу, а потом выпьем за возможную победу, — ответил он и заметил, как выразительные глаза с удивлением расширяются, те словно говорят: «Эй, негоже меня заставлять все делать! Я ведь даже не знаю, как там все устроено!» — Брось. Ты все придумываешь. Просто... — поник и понизил голос, — твои руки трясутся так же, как и мои. Но, знаешь, это как колесо фортуны, а с везением у меня нет связи. Я не хочу лишний раз рисковать. Уж лучше ты в кои-то веки возьми и такими вот дрожащими руками сделай хоть что-нибудь! Умник! Он прав. Ведь с самого начала Олд пусть и с горечью, пусть и с крепким алкоголем пробивал дорогу через дебри, сдирая до мяса локти и колени, а он не мог и пальцем пошевелить, зато во все горло кричал о своей боли, любви и потере надежды: для них обоих ситуация приходилась мучительной и трудной, но кое-кто всегда делал больше того, кто затеял. Однако... — Недавно называл меня психом, а теперь влюбился в программу. Тебе не стыдно? — твердит брюнет, оставаясь стоять на своем и всячески оправдывая себя. — Судьба у нас похожая, но с разным концом. — Ладно, не послушал меня, послушаешь ее! — Берет телефон в руку и уверенно набирает номер, ее номер, отчего Олда бросает в дрожь и коробит: больше всего на свете он не хотел разговаривать с ней, особенно в этот день, особенно сейчас. — Алло? — доносится до него чуть радостный голос Венди, и он признает, что от разговора никуда не деться, да и обязан он был начаться рано или поздно, но, естественно, до ее, так скажем, «смерти», неважно, удалят они ее сегодня или завтра, а, может, и на следующей недели. Неважно. Он был обязан услышать ее в последний раз. А ведь... она так хотела быть услышанной. — Привет... — проносит он так же сухо. — Ах, это ты, Олд! Рада тебя слышать! — радость переполняет сердце, пульсирует в венах, а голос — звонче утренней капели. Да, она была особенной: ангельская доброта души, способность оставаться счастливой и не терять надежду даже тогда, когда весь мир в полумраке, песни о вечном и о земном. И повторяясь. Таких, как она, много, но в то же время она такая одна. — Я тоже рад слышать тебя, — болезненно морщась, говорит он, понимая, что совсем не такой, как она: лживый, нечестный, эгоистичный. И повторяясь. Такой, каким она его не считает. — Успешно удаляешь программу? Уже все стер? Его руки дрожат от одной ее позитивной фразы, ему докучает ее бесконечная радость в совершенно нерадостных словах, наверное, поэтому он скрипит зубами от злости, наверное, поэтому срывается с горьким криком: — Ты издеваешься?! Как я могу удалить тебя?! Я не стоик! Я не могу так просто взять и удалить тебя! Наверное, поэтому снова плачет. — Знаешь, я ведь тоже хотела быть спасенной, — шепчет она с глубоким сожалением, и он понимает, что все еще не спас ее, хотя в душе пообещал себе не забыть об этом и однажды прийти героем и найти ее, когда никто другой не искал, как будто зная, где она будет. И пусть в данный момент ее глаза полны притворной радости, но руки холодны и дрожат. Жаль, он никогда не увидит, жаль, он никогда не узнает, что в ту секунду ей тоже было безумно страшно. — Что для тебя значит «спасение»? — всхлипывает, — Что значит «герой»? Что вообще значило это «мне нужен герой, который спасет меня»? — еще раз, — И почему ты не нашла его?.. Что значит это твое «я ведь тоже хотела быть спасенной»? — повторно, — Объясни... я... я... я не понимаю. Ты мне уже сказала это однажды... — А он все еще помнит об этом. Его голос заставляет ее сердце забиться чаще, и она поднимает глаза, видя угрюмый осыпавшийся потолок и тусклый свет фонаря, будто с того самого дня ничего не изменилось, и желание преобразить все щекочет язык, она срывается тоже: — Я в коме. Я умираю. Меня скоро не станет. Это единственный способ спасти меня. И тем самым героем, который спасет меня, должен быть ты, — таково было ее желание: оно зародилось еще до этого скандала и даже до того, как она правду узнала, все потому, что, начиная с того сентября, она ждала «героя, который спасет ее» . И ждет даже сейчас, на последнем вдохе. — Я не тот герой, которого ты искала. — Да, но ты тот герой, которого я нашла. И ты обязан спасти меня. Удали программу, а обо мне не волнуйся — ты найдешь меня снова: в больнице на соседней улице, обегая коридоры, в палате 231, я буду сидеть на кровати с удивленным взглядом, и наши глаза столкнутся в тот момент, будто бы по велению судьбы. Когда я очнусь, я мечтаю, чтобы ты спас меня снова.