Герой Онлайн

Эй, Олд, скажи, каково тебе было, когда ты прочел это ее сообщение? Скажи, Олд, пожалуйста, скажи. Тебе было неясно, коль ты сейчас был один наедине со своей тенью и оборванными обоями на серых стенах, но ты ведь чувствовал ажитацию в тот момент, правда? Твои руки сжались, обсохшие губы задрожали, а сердце пропустило удар, и ты понял с глубоким сожалением, что это приблизит твое очередное падение со скалы, что это приблизит книгу к концу. Но как бы то ни было, ты все равно попытался сделать вид, что ничего не знаешь, а хмурыми мыслями бесцеремонно осчастливил себя: это ведь ты говорил, что она никогда не догадается, но, вновь и вновь закрывая глаза... «Кхм, про программу?» «Да, мне рассказал Гай!» Ничего удивительного: опять этот брюнетистый гаденыш решил уничтожить бывшего лучшего друга лишь потому, что не познал радости повторных встреч со своей, якобы, любимой. И это было осознанно. «Хотел бы я знать, что он сказал. Ну, может, расскажешь мне, детка?» «Наплел какой-то бессвязной ереси про программу, обитающую на этом сайте, и попросил быть бдительнее, потому что неизвестно, какой герой или страдалец окажется этой программой. Сначала подумала, что бред, но... что-то мне подсказывает, что это правда.» Интриган. Он хотел помучить ее еще, прежде чем сказать всю правду? Это ведь одна из ключевых догадок, но ее одновременно и много, и мало, невозможно догадаться, невозможно знать наверняка. По сути он, Олд, мог дать ей парочку подсказок, но, наверное, он просто боялся спасти ее: тогда он попадет в беду, а он тоже хочет быть спасенным. «Скорее всего, он не врет, и тут действительно бродит кем-то написанная программа. Хм, а у тебя есть какие-нибудь догадки?» «Наверное, ты сочтешь это глупым, но, знаешь, иногда мне кажется, что это ты...» А ведь он тоже хотел быть спасенным. В конце концов он не хотел, чтобы она пыталась разгадать его, но, возможно, на самом деле не он был программой, а кое-кто другой, но даже так он все равно связан со всем происходящим, и он знает об этом, и, конечно же, случается, что грезит обо всем забыть, спрашивая себя каждую ночь, да только на пол тона тише, боясь оказаться раскрытым, услышанным. Эй, Олд, как бы то ни было, ты же знаешь, что сам испортил все, когда вдруг соизволил написать: «А если бы вдруг...» Ему никто не скажет, что он поступает правильно. «...так случилось...» Ему никто не скажет, что он сможет все изменить. «...то как бы...» Ему никто не скажет, что все будет хорошо. «...ты поступила?» Он сам скажет себе это, даже зная, что это не так. И его никто не услышит. Убрав руками взъерошенную челку, он снова подумал над правильностью своих действий, засомневался, но назад уже было не повернуть, поэтому он просто развалился на диване и продолжил смотреть в потускневший экран с потерянной в глазах надеждой и притворной нежностью. Звон только что пришедшего сообщения. Он обомлел. Перед глазами увидел это: «Если бы вдруг так случилось, то я бы изо всех сил попыталась спасти тебя.» Это были не те обстоятельства, но... в данную секунду он был по-настоящему счастлив. «Ха-ха, правда? Спасибо.» «Я не виновата, что это так глупо звучит...» А ему смешно от этих ее слов, ведь она себе и представить не может, что все это значило для него, наверное, сидит где-то у компьютера и думает: «Ах, как же это нелепо прозвучало!», заливается краской от стыда и желает сей «промах» из памяти лжегероя изъять. Она не подозревает. Здесь одна только радость его. Жаль, что ей она не видна. Венди тоже любопытно, что бы сделал Олд, окажись она программой, и она не спросит его об этом, но это не значит, что у нее не представится шанса, и это не значит, что она не хочет быть спасенной тоже. А все-таки. А все-таки...

***

Серый октябрь сменится серым ноябрем, серые тучи - серыми тучами снова, а они... пойдут ли по той же тропинке пешком, как обычно держась за руки и вспоминая, закрыв глаза, о многом, о чем они умолчали? А ведь надобно было сказать хоть криком терзающим, хоть сиплым шепотом. И кажется, волны бьются о берег песчаный, что мост вот-вот перевернется и упадет, но это все — лишь иллюзии ажитации, ее посмертное начало, и вряд ли кто-то это давление переживет. Прекрасны и трепет летающих в скалах синиц, великолепны их умелые танцы на ветру: то они замрут, то опустятся вниз, а потом как вспорхнут вверх — и заново. Помните, ведь Их тоже учили быть птицами, летящими за моря, чтобы обернуться — и заново с радостью восторженной в лицах. Помнишь, их учили быть птицами? Птицей не стать, коль ты не умеешь летать, и несмотря на уроки они воспарить на минуты три тоже не смогут, но... иногда так ужасно прекрасно закрыть на мгновение глаза и представить себя в небе, а под тобой целый мир неосязаемый объятьями. Ты не вспомнишь, но в глубине души ты знаешь это невероятное чувство. Чувство свободы. Но в данном случае ощущение того, что никто никогда не узнает. Не узнает. Не узнает. Не узнает. Особенно если на выдохе ложно вскричать о другой своей, якобы, «боли», как это делает он без побуждений и злости, и его, скорее всего, не раскроют: — Меня в последнее время так загружают с учебой! Я не чувствую ног! И рук! — сказал он и потянул свои кисти, как будто пытаясь ухватиться за край облака, повисшего в трех сантиметрах от горизонта там, вдали, где они обещали побывать. Он расстроился и сделал вид, что вот-вот начнет плакать. Как жаль, что такой лживо фальшивый спектакль и лживо фальшивый голос не вдохновили Венди. — Страдай, падла, страдай! — А тебе, значит, смешно? — встрепенувшись, обиженно взвизгнул Олд и потер руку о руку в холодном и влажном поту, затем кинул через плечо свой взгляд, теплый, внимательный, презренный, звонко захохотал. — Очень. Я видела, как ты там работаешь, мне даже Ванесса фотки скидывала, так что отмазаться у тебя не получится, милый юный программист. — Да ну! — в недоумении вздернул бровь, — Врешь! Когда?! — и довольно, как кот, наевшийся сметаны, ухмыльнулся, местами ехидно, коварно, с непонятным послевкусием, а она всего лишь увернулась от него, чего он, наверное, не ожидал совсем. «Эй, что ты делаешь? Неужели пытаешься от меня убежать?» — хотел он у нее спросить. Ах. Если бы он мог ей так сказать, возможно, все было бы иначе, но... — Эй, у тебя же остались эти фотки? Покажи мне. — Пф-ф, нет, ты не пройдешь! — Как всегда. Венди, покажи мне. Она замолчала. И он, кажется, тоже замолчал. Эй, Олд, а ты хоть понимаешь, что сейчас сказал?! — Оно знает мое имя! Видели? Все видели?! Эй, Олд, у Вас есть видео, где Вы повторяете мое имя? — крикнула во всю глотку она и указала неприлично пальцем на, как она считала, Восьмое чудо света. Это был просто фурор! Феерия! Фантастика! Действительно. Он очень редко говорил ее имя. Неудивительно, что это вызвало у нее смущение на щеках и радостный смешок, а в сердце, в голове повторное произношение имени, звон последнего слога — они раздались шоком. — Эй, хватит смеяться! Стебешь, как дышишь! — Он чуть причмокнул. — Вся в тебя! Они молча пошли дальше по тому же пути, ни разу не подняв пустые глаза друг на друга, ни разу не потянувшись рука к руке, ни разу не встрепенувшись несмотря на непослушный октябрьский морозец. Их чувства сопровождала осень: такая же холодная, мерзкая, мокрая, противная. Но... если она сопровождала их, то может ли случиться так, что вместе с началом зимы они станут под стать декабрю: первый снег — нежность и радость, растает — и увидится правда, а точнее — тот же самый серый асфальт, и октябрь вновь вернется к ним, но перед этим метель наполнит сердца неразрушимым счастьем. Однако. Мы же знаем. Зима до сих пор не наступила. Ни в городе, ни между ними. — Помнишь, во время нашей первой переписки ты мне нахамил? Ты не хотел бы извиниться? — В тот момент глаза ее были немного печальны, а руки дрожали, но в глубине души она знала, что скоро, наверное, после ее слов, Олд вскочит и, стыдясь поступка, извинится и нежно обнимет ее за плечи. По крайней мере, она так предполагала. Чуть-чуть подождав, на пол тона ниже она продолжила свой нескромный рассказ немного язвительно и непредсказуемо, но не хотя его задеть: — Мне кажется, что это довольно странно: вроде сначала ты меня обидел, а сейчас совершенно другой человек. Раздвоение личности? — Нет, я один и тот же человек под маской. — И кто же прячется под маской? — Эй, Венди, скажи же, ты ожидала другого ответа... Как жаль, что он и есть тот октябрь: холодный, мрачный, хмурый, октябрь, который уничтожит твою мечту. Вот так и случается: люди теряют надежду, люди теряют веру, люди теряют себя, чаще всего не без чьей-то помощи. А он потерял свою совесть. Эй, Венди, пожалуйста, не огорчайся, попытайся понять. — Скажу лишь то, что меня настоящего ты видела всего один раз в тот день, когда я тебя очень сильно задел. — Теперь они точно знают, насколько все было всерьез, и у него осталось два предложения-ответа ей на ее несложный и глупый вопрос: — Я не извинюсь перед тобой за это. Правда. Я действительно не собираюсь просить прощения, потому что... — Смех его выходит неимоверно сухим и жалким, но не потому, что он сам рад своему ответу на ее вопрос, просьбу, и, конечно, не потому, что эту часть пьесы он заучил уже наизусть, тренируясь у зеркала дома, чтобы однажды прийти и сказать, нет, все это пришло в момент осознания. Он молчит, опуская голову в унынии. А она. А она просто пытается переубедить себя, понять причину того, почему именно эти слова она слышит из его уст сегодня, и сквозь силу проносит две лишь наигранно позитивные фразы: — Эй, чего это ты вдруг? Вроде добрый и веселый был... — Она не хочет правду признавать: ей будет больно и плохо, а сегодняшний вечер не кончится никогда. Кто этого хочет? Никто?.. Никто. Тем более, она. — Ты хочешь знать, в чем правда? — Да, — насколько это прозвучало тихо и горько, а слезы встали в горле комом и мольбой. — Так вот. Слушай. Я скажу всего один раз. Правда в том, что с самого начала я лгал тебе. — Ехидно ухмыляется — неужели ему смешно видеть ее такой подавленной, потерявшей надежду на светлое будущее? Ранее обращаясь с ней, как с хрусталем, заставляя привыкнуть к небывалой осторожности слов, он ведь и не подозревал, что она разобьется на тысячи миллиардов осколков. А она разбилась. По его вине. — Эй, ты ведь лжешь? Правда? Эй, Олд, скажи, каково тебе приходится видеть ее горькую улыбку? Эй, Олд, скажи, ты действительно счастлив, что сказал всю правду? Эй, Олд, скажи, тебе ведь тоже было больно в тот момент, а сердце пропустило удар. Без вопросов в конце предложения. Почему же? Так было на самом деле. Эй, Олд, скажи, ты сможешь продолжить свой сказ? Эй, Олд, скажи, ты сможешь? — Я не хотел играть с тобой в дружбу, тем более — в любовь. С самого начала. Ты ведь понимаешь, что с самого начала я воспользовался тобой? Она поднимает глаза и понимает: это конец их истории, которой никогда не существовало на самом деле. Две капли упали на ее руку, и ей понадобилось две минуты, чтобы различить — это были ее слезы. Эй, Олд, скажи, чего ты добился этим? Эй, Олд, скажи, в том будет хоть какая-то выгода? Эй, Олд, скажи, ты ведь ночью вспомнишь... Улыбаясь, искренне, светло, как будто в последний раз, но со слезами в уголках сияющих глаз, она стояла на дороге вместе с ним, и вдруг, когда в лицо подул свежий ветер, она поняла, что все придумала себе сама, признала это и напоследок лишь тихо спросила, ее голос звучал хрипло-хрипло: — Ты меня любишь? — Не люблю, — сказал он. Всего лишь сказал, но ей было до жути больно знать об этом, особенно сегодня, особенно сейчас. Он ведь понимает: она особенная принцесса, которая спасла своего героя, только вот герой... — Ты такая жалкая. Готова броситься в объятия едва знакомого парня из сетей. Ладно, если бы он тебе хотя бы помог, но он ведь даже и не пытался тебя спасти. ...Не спас ее. А ведь она тоже хотела, чтобы ее спасли.

***

Он ночью сидел при тусклом свете луны над телефоном своим, где знаки алы, буквы черны, и, наверное, он вместе с ними становился все темнее: сползались тени из разных углов к его голове. Звонок прозвучал, словно трепет капели в нежданное светлое утро, а затем на экране появилось одно лишь имя — ее имя. В том и погрешность и трогательность момента: вместо "детка", "солнышко", "любимая" он написал одно лишь ее имя, такое необыкновенно важное для него. А ведь он и не подозревал, что, увидев эти пять нехитрых букв, поднимет трубку со слезами на глазах. — Поднимаешь трубку так поздно? Тебе не спится? — сказала она несмело, зная, что ожидать от него ответа бессмысленно и нелепо, но... она не могла молчать, тем более — заснуть, когда щиплют сны воспоминания о недавней встрече. — Эй, ты опять собралась мне докучать? — грозно говорит он легким выдохом в трубку, огрызается, но она не знает, что по его побелевшим щекам в то время текут слезы. — Тебе того урока не хватило? Что ты вообще творишь, Венди? Он действительно не понимает ее. Ни ее, ни ее действий. Он не видит ее и не может знать наверняка, но, судя по звуку, она плюхнулась на кровать, и та неприятно скрипнула пружинами. Затем он услышал вдох, наверное, давшийся ей с трудом, а потом... Эй, Олд, скажи мне, а что же потом? Эй, Олд, скажи! Олд не знает. — Мы не договорили тогда! Ты даже и слова не дал мне вставить! — Она фыркнула, точно озверевший тигр, как будто желая поскорее расправиться с жертвой, или помиловать, будь на то весомые причины. — Ладно, договаривай, я послушаю, но только давай побыстрее. — Олд, что ты пытаешься скрыть от меня? Вот упрямица. Наивная-наивная дурочка, которая опять и опять старается поверить в свою правду и счастливый конец в счастливой сказке, и как жаль, что она не признает своей безумности и светлости, когда в душе совсем не то. А ведь она слышала его тихий всхлип на другой стороне провода, и ее сердце, казалось, пропустило удар, в голове перемешались все мысли. Но ведь она не могла знать наверняка, плачет он или просто утирает простудные сопли, поэтому смело решила не давать себе повода для беспокойства. И все же зря. Ведь он действительно плакал. — Ничего не пытаюсь, наоборот — рассекретил себя сегодня, — сказал он будто бы пустоте, не ожидая, что шепот откликнется в одинокой комнате эхом. Скорее, он думал, что шепот, но все-таки он закричал бессовестно злобным голосом. Но несмотря на его язвительность, несмотря на то, что любое неосторожное слово могло нехорошо повлиять на сюжет, она изложила кратко свою глупую теорию: — Мне просто кажется, что это как-то связано с программой... Завибрировало в висках, и он вдруг сорвался и как закричал: — Что ты заладила про свою программу?! Ну, что с того, что мы говорили об этом, и я сразу решил тебе рассказать всю правду?! Какое, к черту, совпадение? Какая связь? Но она отчетливо слышала его хриплые всхлипы, как капали слезы, но в первую очередь — голос его задрожал, наверное, потому, что он о программе вспомнил, или просто во всех его чертовых бедах была виновата она. Она — его беда, проблема и слабость, но между тем... Она — его герой в одном и том же лице. — Твой голос дрожит. Он понимает, что слезами залиты его глаза, а впереди мутная картина серой невзрачной комнаты. Он мог давно понять, но он сам не ожидал. — Я знаю. Нет, он не знал, он только сейчас это понял, как только увидел, как на дорожку синих вен угрюмо падали слезы. — Ты плачешь? — Плачу. — Олд, в чем дело? Скажи. Я постараюсь понять тебя. — На удивление она невероятно сосредоточена и готова любую правду принять, какой бы ужасной она не была, но ведь тогда она и поразмыслить боялась, что программа... — Сегодня мы говорили про программу... Это действительно связано со всем происходящим. А правда в том, что ты и есть эта программа, некогда написанная... мною. Эй, Олд, скажи. Он ведь не сможет...