Лицом к лицу

Рейвен

Все началось, казалось бы, с сущего пустяка. Как и всегда, впрочем. Я спокойно сидела себе на веранде и писала. Когда мне было лет десять или, может быть, чуть меньше, я вдруг ни с того ни с сего, начитавшись старинных поэм (у бабушки в шкафу их просто уйма) попробовала написать свое собственное стихотворение. Оно, разумеется, вышло ужасным, рифма там была всего одна да и та весьма сомнительная: «мама ― встала». Сейчас я, конечно же, никому бы такой позор не решилась продемонстрировать, но тогда я была страшно горда и всем вокруг показывала этот ужас, читала его наизусть любому, кто готов был меня слушать. Чуть позже я поняла (мне ведь было с чем сравнить, как я уже сказала, стихов у нас в доме было более чем достаточно), что мои поэмы никуда не годятся, то, как любит выражаться дед, перешла на прозу. Первая сказка, которую я сочинила, была о маленькой девочке, которая спасла своих маму и папу от злого колдуна и его еще более злой и вредной сестры, имела в нашей семье головокружительный успех. Хоук, например, до сих пор ее обожает и просит рассказать на ночь, хотя ей это и не по душе. Я же вижу! Окрыленная успехом, я вдохновенно стала сочинять разные истории и записывать их куда придется. Один раз даже в книгу постояльцев. Представляете себе лицо нашей дежурной, которая открыла ее, чтобы записать имена новых постояльцев, и обнаружила там начало моей новой сказки про то, как добрая фея прогнала из своих владений своего злейшего врага, который умел принимать облик разных зверей и птиц? Именно после этого случая дед и подарил мне несколько тетрадей в кожаном переплете и сказал, что теперь мне больше нет нужды портить важные документы. Я еще не говорила, какой у меня замечательный дед? Впрочем, так просто этого и не объяснишь, но я знаю и всегда знала, что лучше него никого на свете нет. И вообще, не знаю уж почему, но давным-давно, когда я родилась, произошло какое-то глупое недоразумение, и в родители мне даны совсем не те люди, которые должны были быть. Хотя, если разобраться, какая разница? Я где-то вычитала, и считаю, это абсолютной правдой, что родитель ― это тот, кого ты, по тем или иным причинам, таковым считаешь. Со мной именно такая история: они ― мои дед и бабушка, но я именно их считаю своими родителями. Один раз я ему, моему отцу, об этом тоже сказала ― прямым текстом. Он обиделся, а я, признаться, смутилась. Но теперь вижу, что зря, и мне совершенно наплевать, что он там себе думает! Впрочем, я собиралась рассказать обо всем по порядку. Так вот, в тот день, когда все это началось, я сидела, по своему обыкновению, на веранде и писала. У меня никак не получался финал: объяснение героя со своей сестрой, которая решила удрать из дома к своему лучшему другу, которого полюбила. Сюжет буквально застопорился, и я в нетерпении постукивала носком туфли по ножке стола и покусывала кончик пера. Хорошо, что бабушка этого не видела, она говорит, что от этой вредной привычки следует избавляться. Не знаю, право, чем ей эта самая привычка не угодила? Между прочим, она сама иногда вот точно так же кончик пера покусывает, когда задумается, я видела! Вообще, взрослые очень часто требуют у нас не делать то, что им кажется неправильным, но сами они при этом, пусть изредка, но делают то же самое. Она, скажем, пыталась запретить брату грубить мне и называть «глупой и неблагодарной девчонкой», но сама при этом называла меня именно так, когда думала, что я не слышу. А когда я ей об этом прямо заявила, она взяла и расплакалась, как последняя дура. Отец тоже попытался было накричать на меня, но бабушка, к счастью, быстро пресекла эти их дурацкие попытки «воспитывать меня». Хоуку она сказала, что еще одно подобное выражение, и она заставит его мыть рот с мылом до тех пор, пока он не уяснит себе правила приличия. А ей заявила, что ребенок с потолка не мог бы понабраться такого, и, значит, ей самой надо лучше следить за своими словами. Она проглотила молча, и так ей и надо! У нас, похоже, одна только бабушка и умеет ставить ее на место. Правда, мне потом тоже досталось. Но это совсем другое дело: от бабушки и деда я готова выслушивать нравоучения, нравится мне это или нет. А она мне попросту никто! Ну, вот. Я сидела, никого не трогала, у меня уже почти стал складываться сюжет моей сказки, я в нетерпении заерзала на стуле, и вдруг она подошла сзади и погладила меня по голове. Я ненавижу, когда ко мне подкрадываются сзади! Я терпеть не могу, когда мне ерошат волосы! И я устала ей об этом повторять! Почему, скажите мне, она не может запомнить таких элементарных вещей? ― Ох, прости, дорогая, ― она отдернула руку, когда я недовольно встряхнула головой, ― я тебя напугала. ― Я не люблю, ― ответила я, ― когда подходят так неожиданно. ― Извини, я просто хотела… А что это у тебя? ― заметив мою тетрадь, она склонилась над столом, заглядывая мне через плечо. О, нет, только не это! Я была не намерена ничего объяснять ей. Хотя бы потому, что это не ее ума дело! Я захлопнула тетрадь, встала и решительно направилась в выходу. ― Рейвен! ― позвала она. ― У меня нет времени, извините меня, госпожа Акбулог! ― стараясь сохранять спокойствие, проговорила я. ― Милая, ― она подошла ближе и положила руку мне на плечо, ― что с тобой происходит? Последнее время ты… ― Со мной все в порядке! ― перебила я ее. ― Разумеется, если не считать того, что я тихо сидела и занималась своим делом, а вы мне помешали! Но я понимаю, вы не хотели, у вас вовсе не было такого намерения, мешать мне. Но все же вы постоянно только тем и заняты! ― Почему ты так ко мне переменилась? ― тихо спросила она. ― Я ведь изо всех сил пытаюсь угодить тебе. Я все делаю, чтобы в нашем доме был мир и покой, но ты… Я не стала дальше слушать этот бред и вышла, хлопнув дверью. Если есть что-то, что я ненавижу больше всего на свете, так это когда мне начинают читать мораль, всячески стараясь подчеркнуть при этом: именно я во всем виновата, не могу, не умею и, самое главное, не хочу вести себя благоразумно! Из этого же следует вполне логичный вывод: я просто не выношу ее, свою мачеху! Больше всего меня раздражает то, что, сколько я себя помню (а она появилась в моей жизни уже без малого десять лет тому назад), она из кожи вон лезет, чтобы показать себя строгой воспитательницей. Нет, справедливости ради стоит признать: поначалу-то все шло хорошо, она любила играть со мной, пела мне на ночь колыбельные, но мне и было тогда всего лишь четыре года… С этого, наверное, все началось. Я вытерпела тогда дней пять, а потом попросила ее больше не приходить. Я хотела, чтобы перед сном мне рассказывал сказки мой дед, как раньше, как я и привыкла. А она обиделась на меня, хотя и повторяла без конца, что все понимает. Впрочем, если не считать этого досадного недоразумения, она мне тогда нравилась, и я полюбила, скажем, гулять с ней во дворе или в саду, рассказывала ей о нашем доме. Прошло несколько лет, и мы с ней в общем-то, можно сказать, подружились. Честно говоря, когда она не пытается строить из себя добрую, но строгую матушку, то становится вполне сносной. Жаль только, что последнее время она строит ее из себя постоянно. Через четыре года после ее появления в нашем доме родился Хоук. Вообще говоря, Хоук ― это, пожалуй, единственное, что она сделала хорошего в своей жизни, да и то ― не одна, а с помощью моего отца. Когда брат только родился, я обрадовалась еще и потому, что она прекратила доставать меня, и занялась его воспитанием. Но потом, когда он подрос, она взялась за старое. Нужно делать вот так, а не этак, ходи сюда, сиди здесь, не мешай, не кричи, не груби ― с ума можно сойти! Хуже всего, что Хоук, например, вообще никуда от этого деться не может. Ему-то она, в отличие от меня, родная мать. И совсем скверно, что даже дед с бабушкой иной раз становились на ее сторону! ― Я не понимаю, почему вы ей потакаете?! ― возмущалась я. ― Дорогая моя, ― бабушка неодобрительно хмурилась, ― пойми, Акбулог ведь тоже тяжело. Она старается быть тебе другом, будь же и ты к ней снисходительна, прошу тебя, не надо этих конфликтов! ― Только ради вас, ― улыбаясь, обнимала я ее, ― но пусть и она ко мне не придирается! ― Был один ребенок, теперь стало целых четыре, ― рассмеялся дед, ― ты была, как всегда права, дорогая Анидаг! ― С другой стороны, ― бабушка улыбнулась ему в ответ, ― может быть, это и к лучшему, несмотря на то, что хлопот прибавилось ровно вчетверо. Итак, в тот день я, раздосадованная еще и этим дурацким финалом моей сказки, вышла из себя, ушла и оставила мачеху на веранде в одиночестве. Я поспешила к себе в комнату и вновь от души хлопнула дверью: ну кто, скажите, просил Акбулог подкрадываться и мешать мне? Ведь сегодня утром я клятвенно пообещала деду и бабушке, что буду вести себя благоразумно, пока они будут в городе. Мне пришлось пообещать им это, поскольку бабушка сказала, что только так они смогут уехать спокойно. Надо было мне попросить ее взять меня с собой! Я бы им не помешала, могла бы даже из экипажа не выходить, пока они делают покупки, а потом гуляют по бульвару и сидят в кафе на набережной. «Это так романтично!» ― всякий раз вздыхает мачеха, и это единственное, в чем я с ней согласна. Если я вдруг когда-нибудь влюблюсь, то очень хочу, чтобы меня любили так, как мой дед любит свою жену. И сама буду смотреть на него так же, как бабушка смотрит на деда. Словом, не успела я закрыть дверь и убрать подальше свою заветную тетрадь (судя по всему, плакала сегодня моя сказка), как в дверь распахнулась, явив на пороге моего отца. Судя по его виду, мачеха уже успела ему обо всем наябедничать. Что ж, придется вытерпеть еще один сеанс чтения морали. Я тяжело вздохнула. ― Рейвен, ― сердито спросил меня отец, ― что, наконец, происходит? ― Я вас не понимаю, дорогой отец, ― я сама удивилась, как спокойно у меня получилось произнести эту фразу, даже не повысив голос. ― Перестань, ― а вот мой батюшка, кажется, всерьез вышел из себя, ― ты прекрасно все поняла! Как ты посмела вновь нагрубить матери, долго это будет продолжаться? Тебе, я вижу, доставляет удовольствие выводить ее из себя. Это было свыше моих сил! ― Во-первых, ― вспылила я, ― именно она постоянно выводит меня из себя! Я ее не трогала, наоборот, это она явилась мешать мне! А во-вторых, она мне никакая не мать! ― Акбулог любит тебя и считает своей дочерью, ты обязана проявлять к ней уважение! Еще одно обстоятельство, которое выводит меня из себя, это то, что отец всегда, что бы ни случилось, постоянно встает на сторону мачехи. Хотя он просто обязан быть за меня! Потому что он ― мой отец, а я его дочь. Она же ― фактически чужая ему. Ее не было и не должно было быть в нашей жизни. Если бы только была жива моя настоящая мама! Я не помню ее, она умерла, когда я была совсем маленькой, но я видела ее портрет. С него на меня смотрели удивительно добрые глаза, почти такие же, как у моей бабушки и деда. И я уверена, что будь она сейчас здесь, со мной, она понимала бы меня, а не старалась довести до белого каления. ― Мне все равно, кем она считает себя. Гораздо важнее, кем ее считаю я: надоедливой и глупой особой, которая постоянно, всю дорогу, лезет туда, куда ее не просят. ― Немедленно прекрати! ― перебил меня отец. ― Ты сейчас же пойдешь и извинишься перед матерью за то, что наговорила ей гадостей. ― Я уже сказала вам, отец, она мне не мать! И я даже не подумаю перед ней извиняться, потому что ничего не сделала! А если уж ей так плохо, то извольте: идите и сами ее утешайте! ― Как ты смеешь дерзить своему отцу, Рейвен? ― Смею! ― я вскинула голову и взглянула ему в глаза. ― Смею потому что я тысячу раз просила госпожу Акбулог не мешать мне, когда я одна. Но ей все равно, будто я пустое место! Почему даже Хоук понимает и не лезет ко мне с играми, когда я занята, а ей непременно надо прийти и все испортить?! А вы… ― в глазах вдруг предательски защипало, ― вместо того, чтобы сказать ей, поставить ее на место, ругаете меня. Это несправедливо, дорогой отец! ― Я не намерен с тобой препираться, Рейвен, ― он отвернулся от меня. ― Я требую только, чтобы ты сделала то, что я тебе приказываю! Когда поймешь, что вела себя непозволительно, пойдешь к Акбулог и попросишь у нее прощения. А до тех пор ― ни шагу отсюда не сделаешь, понятно? Посиди и подумай о своем поведении. Во всяком случае, до вечера, пока не вернутся твои бабка и дед. И в кого ты только такая? ― тихо прибавил он. ― Если бы только ты хоть чуть-чуть была похожа на мать! ― Они меня поймут: и дед, и бабушка! ― крикнула я ему, вернее, уже закрытой двери. ― Они всегда на моей стороне, всегда! В отличие от вас! ― прошептала я, после чего упала ничком на постель и разрыдалась от обиды.