Лицом к лицу

Рейвен

Честно говоря, в тот день, когда я узнала о том, что отцу грозит десять лет каторги, я тоже чуть чувств не лишилась. Да, я была безмерно зла на него, но все же не желала ему такой ужасной судьбы. Когда же я узнала, что все разрешилось благополучно, то, как и все, вздохнула с облегчением. Но вот то, что он сразу же вернется, и все примут его с распростертыми объятиями, это у меня, признаюсь, в голове не укладывалось. Да, слава богу, отец оказался невиновен (это было бы уж слишком, если бы он еще и в контрабанде оказался замешан), но это же не отменяет всего остального. Акбулог я так и сказала, но она от меня лишь отмахнулась. Мол, ей отца жалко, а я, видите ли, слишком жестока! Можно подумать, это он мне изменил с другой женщиной! Если бы мой муж такое выкинул, я бы его ни за что не простила! Да я бы его просто знать не пожелала ― раз и навсегда. Ушел к какой-то наглой и бесцеремонной особе? Вот и живи теперь с ней до конца дней! ― Мне кажется, родная, ты еще слишком мала, чтобы об этом думать, ― заявила мне бабушка не далее, как сегодня за завтраком, когда я прямо сказала, что думаю о вчерашнем возвращении папеньки и реакции мачехи на это. ― Вовсе нет! ― раньше я не решалась спорить с бабушкой, но что делать, если она впервые на моей памяти была не права. ― Я говорю то, что чувствую. Вот вы сами, бабушка, посудите, если бы ваш муж… Дед, услышав эти слова, поперхнулся и громко закашлялся. ― Выпей воды, дорогой! ― бабушка протянула ему стакан. ― Рейвен, ― повернулась она ко мне, ― ради бога, что ты такое говоришь? ― Да я просто ради примера, бабушка, ― смутилась я. ― Вот представьте, что ваш муж выкинул бы подобный номер, разве вы так просто взяли бы и простили его? Ну или просто представьте кого угодно, любую женщину в подобной ситуации ― как можно вообще просто так простить предательство? ― Девочка моя, ― проговорил дед, отставляя стакан с водой, ― давай предоставим твоему отцу и Акбулог все решать самим. В конце концов, это касается только их. ― Твой дед прав, дорогая, ― сказала бабушка, ― главное сейчас, что твой отец вернулся и снова с нами. А уж с Акбулог они разберутся и без нас. ― Все равно, ― стояла я на своем, ― я бы на ее месте помучила его хотя бы для вида, чтобы он понял, как она страдала. Это было правдой: мачеха очень плохо себя чувствовала все время, пока отца не было, хотя, разумеется, она изо всех сил старалась этого не показывать. Вообще говоря, именно это и заставило меня окончательно забыть все те глупости, что я раньше о ней думала. Я тогда была просто глупой и самодовольной девчонкой, за что мне сейчас жутко стыдно! Я считала, будто бы она виновата в том, что отец на меня не обращает внимания, а иной раз просто бывает груб и совершенно невыносим. Но потом я поняла, что, во-первых, дело вовсе не в Акбулог, а во-вторых, она-то как раз ко мне испытывает искреннюю симпатию. Сейчас мне даже смешно вспоминать, что я хотела выжить ее из дома, подстроить какую-нибудь гадость, оклеветать перед всеми. Скорее всего, у меня все равно ничего бы не вышло (и хорошо, что я ничего не выкинула!), но тем не менее, всякий раз, как я теперь об этом думаю, то мне хочется от стыда сквозь землю провалиться. Однажды я ей во всем призналась и попросила прощения, но она только улыбнулась и сказала, что не стоит вспоминать о детских шалостях. Я знаю, она права, но мне стало легче, словно камень с души упал, и с той поры я с ней подружилась по-настоящему. Да, теперь я могу признаться в том, что действительно люблю ее, как свою подругу, старшую сестру, почти как мать. Во всяком случае, будь моя родная мама жива, я хотела бы, чтоб она была похожа на Акбулог. Впрочем, я почти уверена, что у них много общего, недаром же отец выбрал именно ее… Больше всего меня возмутило, что когда отец вернулся, все вели себя так, будто бы ничего не произошло. Словно он просто уезжал куда-то по делам, да вот так вышло, задержался. Дед с бабушкой просто сияли, когда вошли в гостиную, даже лампу зажигать было не нужно! Бабушка словно помолодела на добрый десяток лет, впрочем, здесь я только рада. Потому что последнее время у нас у всех сердце кровью обливалось, стоило только взглянуть на нее. Хотя я по-прежнему абсолютно уверена, что она была не права, считая, будто бы сама виновата в том, что произошло, так как выгнала отца. Она его выгнала за дело, и никто не переубедит меня в обратном! Радостные вопли Хоука были слышны в каждом уголке дома и, пожалуй, даже на улице: как же, его любимый папочка объявился, наконец. За Хоука я тоже отца буквально придушить была готова, поскольку мальчишка же весь извелся от тоски по нему! А уж мне-то прекрасно известно, что это такое. Ну и Акбулог ― про нее тоже говорить не приходится. Стоило мне увидеть, как заблестели ее глаза, я сразу поняла, что все слова о том, что де она никогда не забудет, как он с ней обошелся, как она злится на него за то, что оставил детей и тому подобное, все это ― всего лишь слова. Она прямо с порога была готова ему на шею броситься! Меня это возмутило до глубины души, и я ушла спать, забыв даже пожелать всем спокойной ночи. Хотя, думается, что они были так заняты дорогим моим папочкой, что не заметили этого. А утром ни Акбулог, ни мой батюшка не спустились завтракать, видимо, он все же пошел вчера на ночь глядя к ней… извиняться. И судя по всему, извинился весьма успешно. ― Наверное, они еще спят, ― сказал дед, подвигая бабушке стул. ― И думаю, лучше их пока не будить, ― отозвалась бабушка. ― Конечно, ― не удержалась я от замечания, ― отцу, видимо, пришлось приложить все силы, чтобы она его простила, как видно, это оказалось не таким уж легким делом. ― Рейвен! ― покачала головой бабушка. ― Ну что ты такое говоришь? ― Только то, что они оба, видимо, слишком устали вчера, бабушка! ― улыбнулась я. Акбулог спустилась, когда мы уже заканчивали пить чай, и я по лицу ее поняла, что она теперь, как и в старые добрые времена, готова молиться на моего отца, и ее больше не волнует его мерзкий поступок. Я вновь не удержалась от того, чтобы поддеть ее, спросив, как прошло начало второго медового месяца, а она зарделась, как маков цвет. Боже мой, какой стыд! А тут еще папочка, как оказалось, передал через мою мачеху, что де хочет поговорить со мной. Я сорвалась с места и чуть не бегом направилась к нему, не слушая, что вслед мне произнес дед. Ну, сейчас я отцу все выскажу! ― подумала я. Если он считает, что раз Акбулог его простила, то и я тут же растекусь лужицей, как снег под весенним солнышком, то он жестоко ошибается! Я вошла к нему в комнату и замерла на пороге. Отец изменился. Я даже сама не ожидала, что меня это так поразит: он очень сильно похудел, в волосах появилась проседь… Я запомнила его совсем другим. Он всегда был таким элегантным, любил дорогие изысканные наряды, когда у нас бывали званые обеды, или они ездили с мачехой в город, он всегда одевался, как говорят, с иголочки. Ну и вообще, я считала, что вряд ли с ним кто может сравниться. Но кто знает, может быть, мне это казалось только потому, что он ― мой отец? ― Рейвен! ― отец улыбнулся мне, и вот тут я и узнала, наконец, его, прежнего. ― Доброго вам дня, дорогой отец. Он подошел ближе, неловким движением махнул рукой, словно хотел обнять меня или погладить по голове, но сразу же передумал и произнес удивленно: ― Как ты выросла! Я не ответила, лишь пожала плечами. Интересно, а чего он ждал? Что я навеки останусь пеленочным младенцем? ― Так похожа на мать! ― решившись, он положил руку мне на плечо. ― Дедушка говорит, что больше я похожу на вас, ― отозвалась я, чувствуя себя донельзя неловко. ― На мою мать, ― словно про себя добавил он, ― впрочем, тоже похожа. Только глаза у тебя ― совсем как у Доу. У меня вдруг перехватило дыхание: он ведь говорил не о сестренке, и это было в первый раз на моей памяти, когда он вспомнил при мне о моей родной матери. ― Я бы очень хотела, чтобы она была рядом со мной, ― отведя взгляд в сторону, тихо проговорила я. ― Она бы тоже этого хотела, ― отозвался отец. ― Я уверен, что Доу была бы счастлива знать, какая красивая у нее дочь. ― Госпожа Акбулог сказала, вы хотели поговорить со мной, ― опомнилась я. Надеюсь, он позвал меня не для того, чтобы сравнивать меня с моей матерью. ― Да, ― кивнул отец. ― Ты знаешь, все, что произошло за последнее время… словом, нам всем пришлось нелегко. И мне кажется, ты немного обижена на меня. Посему я хотел бы повиниться перед тобой, дочка. ― Немного обижена?! ― вышла я из себя. Он, что, совсем не в своем уме?! ― Я не «немного обижена», дорогой отец, я просто вне себя, чтобы вы знали! ― Я тебя очень хорошо понимаю, дорогая. ― Вот как? Что-то раньше я этого не замечала. Сначала вы считали меня глупой и неуправляемой девчонкой, которая заслуживает лишь трепки. Впрочем, здесь я и сама вела себя не лучшим образом, признаю. Потом вы хотели отделаться от меня и отправить в какой-то приют, а потом и вовсе ― бросили! Хорошо, если бы вы бросили меня ― это было бы еще полбеды, я-то привыкла к тому, как вы ко мне относитесь. Но вы оставили Хоука, а он же вас боготворил! Вы знаете, как часто он плакал, забившись куда-нибудь в укромный уголок, думая, что его никто не видит? Без конца спрашивал только одно: «Папа меня больше не любит?» Вы бросили маленькую Доу и даже не удосужились написать хотя бы пару строчек, спросить, как ваша жена разрешилась от бремени, кто родился, какое имя дали новорожденному, ― будто она и не ваша дочка вовсе! Про госпожу Акбулог и говорить не приходится: она без вас тут как тень бродила, совсем на себя стала не похожа. Она вставала по утрам, возилась с братом и сестрой, занималась делами гостиницы, и было видно, как ей тяжело, словно она и живет-то через силу. А что случилось с бабушкой, вам известно?! ― я перевела дыхание и продолжила, не дав ему вставить хоть слово. ― Вы хотя бы можете представить, как она мучилась, когда вы насовсем ушли от нас и стали жить у той противной особы в зеленой шляпке! «В чем я виновата, ― причитала она, ― за что он так?» ― она считала, что это ее вина в том, как вы поступили! Это же просто нонсенс! А потом, вы бы видели, что здесь было, когда она болела. Такого кошмара, если не дай боже он повторится, мы попросту больше не переживем! Доктор еще тогда сказал, что ей очень плохо, и что ей совсем нельзя волноваться и… Она лежала в постели совсем бледная, совершенно без сил, а дедушка сидел рядом, и на него было больно смотреть. Одной рукой он держал бабушкину руку, другой гладил ее по лицу, по волосам и повторял только: «Все будет хорошо, милая, вот увидишь, ты только держись, слышишь, не уходи, ты не можешь уйти, как же мы без тебя?» А потом, когда она уснула, госпожа Акбулог убедила его пойти отдохнуть, потому что он почти всю ночь не отходил от бабушкиной постели. А я вышла на террасу, дед тоже был там и… я никогда еще, ни разу в жизни, не видела, чтобы он плакал! Знаете, как это больно, видеть его таким?! Я его обняла и не могла сдержаться, заревела, как трехлетняя: «Дед, ― просила, ― пожалуйста, не надо! Ведь с ней, с бабушкой, все будет хорошо, вот увидите! Она поправится!» Он кивнул в ответ, погладил меня по голове, сказал: «Да, моя хорошая, да, ты права, конечно, бабушка поправится». Но я видела, ему было по-настоящему страшно, как и мне. А если бы… Он так и сказал (и я даже не испугалась этих слов, потому что прекрасно все знала и понимала): «Я должен верить, потому что всем сердцем хочу этого. Но если вдруг… это будет конец всему. Конец и моей жизни тоже. Потому что я не хочу и не буду жить без нее!» Я еще крепче обняла его и… не помню уже, сколько мы так стояли. А теперь вы говорите, что я должна на вас «немного сердиться». Да я вообще не сержусь и не обижаюсь, вы сами вольны делать что хотите с самим собой и с вашей жизнью! Но разве вы не понимаете, что нам всем стало от этого плохо?! И я не могу этого так просто забыть, не могу! Я отвернулась от него и, не выдержав, слишком уж сильны были переживания и воспоминания, расплакалась. В следующую же секунду я почувствовала, как он обнял меня, прижал к себе, погладил по голове, по спине, поцеловал в висок. ― Я знаю, ― сказал отец, когда я подняла на него заплаканные глаза, ― что очень виноват перед всеми вами. Если бы я мог все вернуть назад, поверь, я сделал бы это, и тогда не совершил бы таких ужасных ошибок. Я бы все исправил! Никогда не обидел бы Акбулог, ни за что не заставил страдать маму. Неужели ты думаешь, что мне все равно, и я совсем ничего не почувствовал, когда узнал о том, что с ней произошло? Я понимаю, ты любишь бабушку и деда, они самые близкие тебе люди, но ведь и мне они тоже не чужие. Это мои родители! Моя мать, которую я бесконечно люблю и уважаю. Ведь она… каждый мой день с самого раннего детства и до сего дня связан с ней. И мой отец, который, несмотря на то, что я узнал его уже будучи взрослым, столь же дорог мне. Я люблю его за то, как он относится к маме, как любит тебя, Хоука, Акбулог, за то, что ему я могу рассказать обо всем, что меня тревожит и беспокоит, зная при этом, что он даст мне стоящий совет. Думаю, не мне тебе рассказывать обо всех его достоинствах. И то, что я сделал им очень больно, поверь, я и сам страдаю от этого! А еще, мне невыносимо думать, что я очень многое упустил в своей жизни: не видел, как ты растешь, взрослеешь, ты не шла ко мне со своими радостями, горестями, детскими страхами и обидами. Знаю, знаю, ты хотела бы этого, ты изо всех сил тянулась ко мне, а я от тебя так легкомысленно отмахивался. И в этом виноват я один, Рейвен, мне все об этом говорили, а я все пропускал мимо ушей. Я был богаче иных королей, у меня было огромное счастье: семья, любовь, близкие, а я… Я жил с этим, смотрел на все и не видел! И потому просто так взял, и пренебрег сокровищем, которым владел. Там, в тюрьме, в эти ужасные дни, когда я был один и уже фактически прощался с жизнью, у меня было время все осознать и обдумать, уверяю тебя. Знаю, это не оправдание, и мне не хватит остатка жизни, чтобы все загладить, я не в силах сделать так, чтобы вы, как по мановению волшебной палочки, забыли обо всем. Если бы я мог, повторяю, я бы все изменил! Но к сожалению, жизнь — это не повесть, не роман, который писатель пишет на бумаге, и мы не можем взять, выкинуть черновик и переписать ее набело. Понимаю, я говорю тебе сейчас: «Прости, дочка!», ― но это ничего не меняет. Ты по-прежнему сердишься на меня, да я и не жду другого. Но все же пойми, что я и впрямь хочу все исправить. Настолько, насколько это возможно, разумеется. И если ты сама готова мне помочь, то просто сделай шаг навстречу. Знаешь, мама мне рассказывала о том, что ее отец, твой прадед, один раз сказал ей, что ошибки, совершенные в прошлом, можно исправить, если захотеть. ― И все дело заключается именно в этом ― чтобы захотеть, ― вытирая слезы, проговорила я. ― Я помню. Мне она тоже как-то об этом рассказывала. Очень давно. ― Если ты, ― вздохнул отец, ― не захочешь, я пойму это, и приму твой выбор. Но все же… прошу: прости меня, Рейвен! За все. Я молча смотрела на него и чувствовала себя так, словно у меня в душе раньше была заснеженная долина, где все замерзло от холода, вызванного горестями и неприятностями. А теперь снег начал вдруг таять, и мне становилось легче и теплее на душе, так, будто со всеми только что услышанными, всеми сказанными словами и выплаканными слезами я окончательно избавилась и от своих старых обид. Я с удивлением заметила, что больше не злюсь на отца, я вдруг поняла то, что мне вчера сказала госпожа Акбулог, и мне так же стало очень жаль его. Когда я была совсем крошкой, я представляла своего отца самым сильным, непобедимым, справедливым, бесконечно мудрым человеком, которому неведомы ошибки, который способен преодолеть любые трудности. А теперь передо мной был самый обычный, запутавшийся в себе и в своей жизни человек. Пусть он не был непобедимым, сильным и всегда во всем правым, но он был близким мне человеком, которого я все же, несмотря ни на что, любила. ― Почему же вы думаете, будто я такая… что я не захочу? Ведь бабушка должна была вам рассказать еще и о том, что иногда бывает слишком поздно что-то менять исправлять. ― Ты думаешь, ― его голос вдруг предательски дрогнул, ― что уже поздно? Я вновь посмотрела ему в глаза, улыбнулась и, пожав плечами, произнесла: ― Не знаю, отец. Вполне может быть, что и поздно. Но я знаю и еще одну народную мудрость, которую в числе прочих любит повторять дед: лучше поздно, чем никогда. Значит, у нас определенно есть шанс. ― Тогда мы не должны упускать его, ― сказал отец, вновь привлекая меня к себе и прижимая к груди. ― Теперь у нас точно все должно быть просто замечательно! ― Да услышит вас господь, дорогой отец! ― ответила я. ― Давайте уж постараемся, чтобы так оно и было.

к о н е ц