Andromeda: How It Should Be Ended

      … Секвенатор пискнул о том, что завершил очистку биодиска от накопившегося за тысячелетия мусора. Возможно, для самих инусаннон это не являлось проблемой, но ни одного из них под рукой не было, а для ДНК-интерпретаторов загрязнение повреждённым радиацией биоматериалом даже на одну сотую процента — гарантированный сбой считывания. Поэтому аккуратно, лёгким сканирующим излучением проверим мы структурку... А структурка-то у нас по началу спирали кажется явно знакомая и это хорошо, ибо это не очередной диск с достижениями искусства, а что-то научное. Теперь по герметичному конвейеру переправляем в следующий бокс, где им займутся уже интерпретаторы, только сразу выставим им первую группу отклика ДНК, может что-то и сразу сработает, а если нет… Наш старый-добрый брутфорс... За десять лет, несмотря на большие успехи в расшифровке генома инсов, слишком мало было подобрано групп и ещё меньше — интерпретационных шаблонов, которые позволяли перевести отклик в удобоваримый цифровой формат. Тут уже внимания нужно сильно меньше, поэтому, с хрустом разогнувшись, я откатился от мониторов секвенатора и двинулся на выход, стараясь не потревожить сопящего Мэбона. Саларианец за последние пару лет сильно сдал, и уже не шёл ни в какое сравнение с тем живчиком, которого я знал, учась у него после того как на первичном обучении в колледже Эдема показал свои способности в биологии и, в частности, генетике. Тогда я ещё не знал, что мой первый курсовик по аллелям оказался настолько хорош, что, как я узнал позже, меня взяли на карандаш на самом верху.              Переодевшись в “выходной” комбез и натянув скаф, я привычно кивнул охране у лифта и двинулся в долгий поход на поверхность: скоростной лифт до галереи, транспортёр к перевалочной станции и снова лифт к куполу на поверхности. Из него уже до мёртвого стекла рукой подать. Датчики подтвердили откачку атмосферы, и я сделал шаг вперёд. Несмотря на всё произошедшее, вид до сих пор завораживал: чёрно-синий свет нейтронной звезды мертвенным блеском подсвечивал тёмно-багровые стеклянные скалы, окружавшие площадку. Когда-то, сотни лет тому назад, в ретроклубах я видел подобное, когда вырубалось всё освещение и оставались только ультрафиолетовые лампы… А сейчас это только подчёркивало смерть, окружавшую Радугу — Последний Форпост колонистов из Млечного пути. Покрутив инструментрон и наложив фильтры, я застыл, слушая песню, что пело мёртвое солнце для мёртвого мира. И начал напевать:              The cries of a dead world       Callin` out in pain       Red skies on the desert       Are the blood in explorer`s veins              Пятнадцать лет назад, когда мы только прибыли в Андромеду, всё казалось замечательным: через год после прибытия мы нашли первую землеподобную систему, где обосновали первую колонию, затем вторую, третью... На фоне встречи с ангарАми даже проблемы с колонистами, которые решили строить своё будущее со скиллианской пятёркой и азарийскими танцовщицами, казались мелкими неприятностями. Что происходило позже я узнал уже тогда, когда попал на Радугу. Тогда же внезапно вместо начала работы после колледжа весь наш выпуск отправили на обучение в лагерь к Райдеру, который гонял нас по курсу молодого бойца, а через три месяца прилетели кетты. Сходу смяли орбитальную оборону и высадили десант. Пленных они брали, конечно, многие на это даже соблазнились, так как обещали хоть рабское существование, но всё же жизнь. А мы дрались, верили… Знали, что нас не бросят и полчища кеттов встречали в одном строю все кто прилетел — азари, кроганы, саларианцы, люди, даже несколько таких же, как и я, зайцев в виде батарианцев и кварианцев. Вторжение я встретил подготовленным рядовым, а к моменту, когда прибыли для своей самоубийственной атаки “Гиперион” и “Натанос”, я уже командовал батальоном. Двадцатилетний майор, хе-хе-хе.              Переоборудованные ковчеги несли на себе по четыре двухкилометровых разгонника и несколько сотен башенных установок. “Мы ведь не солдаты, мы исследователи”, — говорили нам. Вот и исследовали на свою голову. Ангарам приходилось куда хуже чем нам: они теряли не десятки тысяч, а миллиарды, и мы ничего не могли сделать.              Два ковчега смогли пробить брешь в орбитальной обороне кеттов и начать эвакуацию колонии. Единственной из пяти, что могли спасти. Хоть как-то. “Натанос” был потерян после прибытия ударного флота кеттов, который отрезал пути отхода турианскому ковчегу. А через три дня они взорвали звезду. Сами ушли и взорвали звезду… Как оказалось, это не так сложно сделать — достаточно нескольких генераторов тёмной материи и пары гравитационных, но этого вполне хватило для сжатия ядра звезды до момента, когда электроны начали падать на нейтроны, и дружного отхода сил. Через несколько часов звезда сколлапсировала, похоронив с собой и систему, и половину оставшихся колонистов.              За сотни тысяч лет кетты достигли в этом мастерства.              “Нексус” был потерян за несколько недель до этого, благодаря тем, кто шёл из Млечного Пути для того, чтобы забыть всё старое. Они стали первыми и единственными коллаборционистами во главе с азари — Какой-то-там Пчелой. Технологии межгалактического перемещения почти были у кеттов в руках, но так было ровно до того момента, пока из своего укрытия не вышла оставшаяся Харпер. Отправив сигнал о предательстве, она взорвала масс-ядро “Нексуса”.              Десять тысяч проклятий предательнице. И вечная память той, кого предательницей когда-то считали. Уже позже, когда Мэбон нашёл меня среди тех, кто организовывал жильё и оборону “Далёкой радуги”, я узнал, что именно из-за Харпер этой азари не дали допуск “три нуля”, и наше последнее убежище, наш ковчег, оказался вне удара. И то пришлось почти год петлять по всей галактике, слишком хорошо кетты разбирались в гравитации и тёмной энергии… Пока мы не прошли по грани около двух чёрных дыр, они так и висели на хвосте.              … Резкий писк ВИ скафандра выдернул меня из воспоминаний — похоже я уже слишком долго жарюсь на солнышке. До перигея, конечно, далеко, да и звезды отсюда не видно — видно светящееся чёрно-фиолетовое облако газа, заполняющее четверть небосвода, и где-то внутри него сидит ядро — аккретор. Я поспешил в тень стеклянной горы, чтобы дать радиационному щиту восстановить свою плотность, и после этого спокойно двинуться в сторону базу. Планы как всегда порушил Мэбон:              — Кай! Сколько раз я говорил не оставлять лабораторию без предупреждения? — затараторил в динамике саларианец. — Срочно назад!              Интересно, что так возбудило флегматичного от приближающейся даже не старости, а смерти саларианца? В любом случае, испытывать терпение не стал и уже через двенадцать минут стоял перед часто-часто моргающими очами моего начальства.              — Кай, мальчик мой, — начал Мэбон, но закашлялся и смог продолжить только через минуту. — Мы похоже нашли, мальчик, — снова кашель. Ведь всего-то на десять лет старше, но ему уже подходит срок, а я… Я бы мог прожить ещё лет сто. Ну или восемьдесят. Но всё равно мальчик. Я и не против в целом, но вот сам Мэбон был против “Учителя”, так что приходилось поддерживать репутацию... Хе-хе-хе. Вот ведь странно, я не помню, как звали крогана, который был одним из командиров взвода и который остался там на Эдеме. А вот смешок его помню. Очень хорошо. — Этот диск относится к нашему проекту, первая матрица соотносится с настройками Объекта, а значит и остальное должно относиться к нему же. Ты понимаешь, что это значит, мальчик?              Прежде чем я успел ответить, загудели баззеры общего оповещения и сухой голос базового ИИ произнёс:              — Множественный сверхсветовой финиш на отметке две световые минуты от планеты.              Вот и последнее приключение, которого я так искал, когда стремился попасть на “Гиперион” — стать героем.              — Учитель, я понимаю, что у нас теперь несколько часов, до того как кетты войдут внутрь. Взорвать звезду им не получится, они уже это один раз сделали, — я легко улыбнулся. А потом широко. — Готовьтесь, собирайте физиков и всю информацию. Даже если не получится изменить координаты, но зонд со всей информацией мы сможем отправить. Да… Мэбон?              — Мы сделаем, Кай. Я бы хотел, чтобы ты помогал мне, — он покачал головой, сразу отметая мои возражения. — Я знаю, что ты будешь с теми людьми… разумными, что привёл тогда с собой. Ты так и не стал настоящим учёным, а остался тем, кем всегда был.              Я снова постарался усмехнуться, несмотря на то, что все мышцы начали деревенеть от предчувствия грядущего. Из ступора, который всегда настигал меня перед боем, вывел Мэбон, коснувшийся моей груди растопыренной трёхпалой ладонью:              — Иди, Кай. Да встретишь ты своих богов и они да укажут тебе путь туда, где будет спокойно, — слабая улыбка тронула лицо старого саларианца. — А потом я найду тебя и мы наконец отдохнём.              Сборы были недолгими. Свой боевой скаф я хранил тут же, в раздевалке лаборатории, в которой я и жил всё это время. Пусть мне не хватало академических знаний, но, как говорил Мэбон, во мне горел огонь исследователя. Остатки моего батальона, построившись, ждали меня уже у лифта, словно и не сомневались в том, что я приду к ним. Мы, конечно, обкатывали подобную ситуацию, но последние пару местных лет это происходило уже без меня — я всё время проводил в лаборатории.              Привычные места в укреплениях на поверхности, пробитые дезинтеграторами прямо в стеклянной породе и укреплённые ею же. Кетты обрадовали нас орбитальным ударом. Первый... Второй... Стеклянная кора держала удар твёрдо, словно все те, кто погиб от кеттовых лап тысячи лет назад, сцепили руки над нашими головами и закрывали нас от общего врага. Значит будет десант.              — Стрелять только по моей команде! — мы уходили последними, но встретим врага первыми.              — Три! — кеттов много и техники хватает, но и у нас есть чем их встретить. Физики не только с “Далёкой радугой” баловались, но и нам кое-что сотворили.              — Два! — коричневая, почти чёрная масса кеттов приближается. Даже если мы истребим всё, что видим до горизонта, они просто пришлют ещё больше. Значит просто надо выиграть время.              — Один! — прости, Николас — я был никудышным братом. Прости, Мэбон.              — Огонь! — последней осознанной мыслью был вопрос — есть ли кому отправлять наши данные по ту сторону? Мы ведь забрали у них столько всего и проиграли.              Ну вот ты и стал героем,       Ты весь — как сплошной прочерк,       Тебя позабыли всюду,       А ежели где вспомнят — булавками колют фото.       Но ты уже стал героем,       Тебе нипочём порча,       Тебя не берёт вуду,       Твой след теряют собаки, когда узнают, кто ты.