Death walks among us.

Под его ногой что-то хрустнуло, отзываясь эхом в пустых коридорах давно брошенной базы. Осколки чужих жизней здесь были повсюду — в брошенных в спешке личных вещах, в толстом слое лежалой пыли, в потертых надписях на дверях пустующих комнат, в оборудовании, оставленном гнить — его, правда, здесь осталось немного. Все, что официально принадлежало правительству, было вывезено или уничтожено давным-давно. Воздух в помещениях был затхлым и спокойным, густое марево — это обычное явление на любой точке, где когда-то обитали агенты. Сейчас они были забыты, заброшены, мертвые гробницы похороненных судеб. Большинство из тех, чьи имена были вывешены на дверях, были мертвы — или были отправлены в отставку, исчезли, испарились, их имена стерты из истории — как и все, что связано с Overwatch. Это был своеобразный музей того, что когда-то было, и уже никогда не вернется. Он был здесь один. Тяжелые шаги отзываются гулким эхом в пустых коридорах вместе со скрежетом металла по холодному, мертвому камню, оставляя глубокие отметины когтей на серых стенах, некогда годами непоколебимых и идеальных. Раздражающий для многих, он создавал кратковременную иллюзию жизни, присутствия, если хотите. Но коридоры пусты. А метки когтей на дверях — свежие. Он движется среди множества дверей, тревожа годовую пыль, и раскрывает случайные двери: все в комнатах выглядит так, как их оставили владельцы. Кто-то бросил немного одежды, у кого-то завалялись забытые в спешке игрушки, в одной комнате — кипа испещренных формулами бумаг, рушащихся от времени. Странное ощущение узнавания отдается эхом где-то в черепной коробке. Знать что-то досконально хорошо и не знать вовсе — ощущение не из приятных. Знать причины и следствия заброшенности некогда величественного в своей силе места — тоже. Пять лет — совсем не срок для того, кому сама Смерть не преграда. Последняя дверь с правой стороны коридора была заперта. Рука в перчатке коснулась выцветшей надписи, со скрежетом обводя буквы на табличке, побитой временем и его руками. Дверь открывается с жалобным скрипом, и в лицо ударяет пыль — эта комната никогда и никем не трогалась. Она даже не выглядела так, словно могла когда—то принадлежать человеку: ни единого намека, ни единой личной вещи. Некогда обитаемость чувствовалась, однако ни единого кусочка личности покинувшего ее владельца не наблюдалось — комната выглядела как дешевая спальня в мотеле, только чистая. И пыльная. Простоявшая в одиночестве. Смех отзывается от стен глухим, сжатым звуком, будто сквозь преграду. Помещения никогда не меняются. Люди же — да. Пришелец бредет по полу, едва касаясь дорожек пыли на столе — ничего, сплошная чистота. Стерильность. Ничего. Личность стерта. Забыта. Похоронена. Пришелец молчит, садясь на кровати и запрокидывая голову вверх. Лампы давно не горели — резервный генератор давно уже вышел из строя. Пришелец ныряет пальцами под подушку, цепляя когтями то немногое от личности, что здесь когда-то обитала: початая пачка сигарет хранит в себе сталь и длинную цепочку — она со звоном ударяется о стальные пластины. Пришелец хрипло смеется. «Габриэль Рейес 172-53-6976 AB Rh — Католицизм» Пришелец хрипло рычит и металл под давлением чужих когтей ломается. Габриэль Рейес умер много лет назад. Теперь есть только Жнец.