Death walks among us.

«Джек» Это имя на вкус боль и пыль бетона, стальной штырь в глотке, тягучая вязкая кровь, медленно льющая вниз и ощущение слабости, ненависти, собственной злости. «Джек» Это имя на вкус — безразличие и нежелание видеть дальше собственного носа, что их всех пустят в расход, перережут глотки, будто бешеным псам, отдадут на растерзание голодной до крови толпы, и не будет больше ничерта от твоих идеалов и бойскаутских замашек, нихрена не будет, будут только наши трупы. Это имя — синоним идеализма глупого, идиотского в своей слепой вере в то, что война давным-давно закончилась. Война не заканчивается, пока есть те, кому она выгодна и развязывает руки. Он не понимает этого, он слишком чист и непорочен в чужих глазах настолько, что сам начинает верить в свой белый плащ американского героя — вот только это не так. Убийца ты точно такой же. «Джек» Имя отдает горечью того, что случилось слишком поздно. Он сжимает пальцами холодную керамику раковины и упирается в нее, рассматривая в сколах и трещинах что-то, что видно только ему. И не хочет поднимать взгляд на зеркало, потому что он слишком хорошо знает что именно увидит в отражении, которое становится отвратительной карикатурой на когда-то лицо человека. Поднимая взгляд на зеркало, Габриэль вспоминает — и ему становится нехорошо до отчетливой дурноты, комком встающей у горла. Он омерзителен сам себе настолько, насколько это возможно. Он вспоминает времена, когда все было иначе, когда круги на воде еще не превратились в цунами и не разнесли собой все то, что строилось годами и умерло в одно мгновение. Он вспоминает времена, когда ему было не так уж паршиво. Мужчина тяжело дышит, упираясь лбом в несчастную раковину и чувствует, что еще немного — и его вывернет прямо на пол, и хорошо бы, если бы воспоминаниями, а не желчью вперемежку с черно-красным дымом. Габриэль чувствует отвращение к самому себе — то самое отвращение на физическом уровне, которое относится совершенно не к внешнему виду, но к тому, что разрывает его душу на миллионы частей, вместе с разлагающимся-воскресающим телом и чертовой памятью. Его выворачивает на пол черным едким дымом, и он закашлевается, поднимая взгляд к зеркалу. Из зеркала на него смотрит жалкое подобие человеческого существа, которым он когда-то был. Под кожей, что идет трещинами, будто плитка под ногами, блуждает едкий алый, жужжит белым шумом в ушах, и он не может отогнать от себя память о том, как было когда-то. Он начинает ненавидеть отчетливую память о чужих прикосновениях, ненавязчивых и чертовки привычных, о голосе беспокойном, не предназначенном для заботы, но для приказов, он пытается избавиться от пьянящего запаха горького кофе и мускуса на собственных губах. Он пытается избавиться от всего в себе, что могло бы хоть как-то напомнить, чем он был, чем он стал, чем он хочет стать. «Гейб» Это настолько отчетливо звучит в ушах, что он рычит глухо, хрипло, затравленным зверем, и одного резкого удара хватает для того, чтобы несчастное зеркало брызнуло осколками на замызганый пол. Он ненавидит это чертово сокращение. Он ненавидит в нем все и немного больше. Ему хочется выдрать это имя из чужой глотки, заставить плеваться кровью, вспомнить, что именно выпустило монстра из клетки, заставить осознать все то, что потеряно вкусить чужой крови, разорвать-раздавить-изничтожить… И снова почувствовать горький привкус кофе.