Сумеречные драбблы

Старый радиоприемник, еще от предыдущих, видимо, хозяев дома оставшийся, молчит. Не работает, разумеется, - по всему корпусу трещины, да и вилки нет. Размочаленные провода лишь. На стене висит. Гарри в третий раз обходит эту ветхую халупу и понимает, что его будут мучить кошмары до конца его ебаных дней, если он все же решит остаться здесь. Все настолько плохо, что агент, по недоразумению, должно быть, предложивший ему этот вариант, извинился и предложил сразу уехать, но Гарри отчего-то решил зайти. Всегда смотрит дома один. Без надоедливого трепа над ухом. Это одно из его обязательных условий. Одно из. Подальше от центра. Никаких источников шума поблизости. Заводов или ферм. Гарри старается не думать о том, что пытается наказать себя. За развод. Травму. За то, что сдался. За то, что подыскивает себе нору, в которую можно было бы забиться и спокойно сдохнуть. Ну, или переболеть, вылечиться и, пройдя еще один курс реабилитации, попробовать снова. Ха. Снова. В тридцать пять. Он мог бы попробовать открыть свою школу, да только что толку, если после травмы колена сам больше не может танцевать? Что толку обучать других, если сам больше не… - Привет. Вздрагивает и оборачивается на голос. Выходит из кухни и взглядом тут же встречается с высоким парнем, застывшим в дверном проеме. Щетина, улыбка от уха до уха, вихры и дурацкая бейсболка, надвинутая на затылок. Ох. Гарри делает шаг назад и вскидывает руки в предупреждающем жесте, когда лохматый жизнерадостный сеттер, вдруг огибая ноги хозяина, врывается внутрь. Машет хвостом и явно желает познакомиться поближе. Эти двое такие позитивные, что Гарри хочется блевануть прямо на светлые кроссовки парня. Парня, который его не скрываясь рассматривает. Парня, у которого наверняка к вечеру скулы болят от такой доброжелательности. Нельзя так улыбаться незнакомцам. Нельзя, нельзя, нельзя. - Чем-то обязан? - интересуется холодно-вежливо и тщательно следит за тем, чтобы псина не запачкала своими слюнями. - Я вроде как живу через забор и… - парень качает головой и пожимает плечами, - зашел поздороваться. - Я еще не решил, стоит ли покупать это место. - О. - Парень проводит ладонью по лбу, стирая с него испарину, и виновато топчется на месте. Сконфужен. - Прости. - Да ничего… - Шум теряется, не зная, как обратиться, и ему тут же приходят на помощь. - Мэтт. - Мэтт, - послушно повторяет следом и с секунду раздумывает, подходит ли оно этой двухметровой жизнерадостной дылде. Наверняка нет. Что-нибудь подлиннее бы. - Дай знать, если решишь остаться. Я вроде как плотник и… Ну, - отчаянно жестикулирует, пытаясь пальцами показать что-то, - люблю чинить… всякое. Гарри смеется, запрокинув голову. Его действительно забавляет это. То, как этот парень, Мэтт, пытается деликатничать. - Всякий хлам, ты хотел сказать. - Становится чуть легче вдруг. В конце концов, он все еще может болтать ни о чем и веселиться. Решение оказывается мгновенным и дается поразительно легко. - И раз уж ты предложил… - Жестом просит подождать немного и направляется на кухню. Снимает чертово неработающее радио, присобаченное, как оказалось, на криво вбитый гвоздь, и вручает новому соседу. - Держи. Попробуй сделать что-нибудь с этим. Мэтт хмыкает и кивает, оттаскивает не перестающую улыбаться во всю пасть псину в сторону, и Гарри выходит на крыльцо следом. Направляется к агенту и спустя пару часов становится полноправным хозяином этого места. *** Мэтт, который, оказывается, имеет итальянские корни, звучную фамилию Даддарио и никогда не носит часы, действительно чинит долбаное радио. Меняет вилку. Припаивает что-то внутри и, сияя как новая монета, возвращает древний агрегат. Собственноручно возвращает на законное место и втыкает в розетку. На первой же радиоволне - танцевальная поп-музыка. Гарри усмехается. Мэтт отводит взгляд вдруг и замечает древний тостер… Это, наверное, стоило бы охарактеризовать как «понеслось». Но Гарри не хочет. Гарри предлагает начать платить, потому что, серьезно: одно дело починить радио, а другое - заставить работать сдохнувший раньше, чем бабушка Клинтона, холодильник, поменять замыкающую проводку, трубы в ванной на втором этаже и подвесить люстру в спальне. В спальне, в которой ремонта требует карниз, комод и кровать с продавленным матрацем и двумя сломанными ножками. Мэтт чинит все. Он чинит самого Гарри. Смеется, рассказывает какую-то чушь, иногда становится серьезным, угощает его пирогами и смотрит. Как же смотрит, боже. Всегда становится серьезным, даже немного хмурым в такие моменты. Всегда чуть поворачивает голову. Так, чтобы не глаза в глаза. Так, чтобы не на прямую… Гарри порой хочется расчесать его и принудительно побрить. Гарри внезапно, оказывается, столько всего хочется… Мэттью уходит как обычно не позже семи, не прощается, а только коротко машет рукой. Возвращается спустя три дня, субботним утром. Подходя к двери, Шам думает о том, что, возможно, только возможно, стоит попробовать пригласить Мэтта не только для того, чтобы стучать молотком или обжигать пальцы барахлящим паяльником. Гарри поворачивает ручку двери. В этот раз Мэтт заглядывает не один, а со своей девушкой, Эстер. Она безбожно красивая и с идеальной, точеной фигурой. Улыбается, совсем как Мэтт в их первую встречу, и протягивает Гарри ароматный яблочный пирог. Шам растягивает губы в ответ. Следуя законам гостеприимства, приглашает их внутрь. Эстер что-то воодушевленно щебечет о том, что рядом наконец-то поселился кто-то младше шестидесяти и теперь будет не так скучно. У них же - как на кладбище, правда. Сплошные старушенции в каждом прилизанном дворике. Эстер, с позволения Гарри, пытается отыскать в так и не разобранных до конца коробках еще одну чашку. Гарри молчит, хотя и знает, что никакой третьей нет. Гарри не против, пускай хозяйничает. Гарри чувствует, как его калеченное колено под столом сжимает Мэтт.