Сумеречные драбблы

– Я согрешил, святой отец. Алек прикрывает глаза и готовится слушать. Алек едва получил сан, но на исповедь к нему ходит едва ли не большая часть прихода. Алек старается думать, что это потому, что он крайне терпелив и внимателен, а не потому, что иные леди за глаза называют его ангелом. Пожилые и не очень. Алек краснеет каждый раз, когда слышит. Алек всё никак не может перебороть смущение и потому ко всему прочему ещё и горбится. Старается казаться поменьше. Не таким приметным быть. Алек старается, но чем чаще он опускает ресницы вниз и увиливает от расспросов, касающихся священнослужителей, связавших себя узами брака, тем чаще ему их задают. Алек научен терпению и разъясняет всё раз за разом, повторяя одни и те же слова. Алек расстраивается каждый раз, когда после приватной беседы очередная юная прелестница перестаёт посещать его службы. Алек расстраивается, но убеждает себя в том, что не властвует над чужой волей и судьбой. Над чужим выбором, если угодно. Алек смаргивает, избавляясь от лишних мыслей, и, поправив колоратку, вдруг впившуюся в его горло, не успевает вставить даже слова, как человек по ту сторону тёмной, скрывающей лица двери продолжает говорить: – Я согрешил много-много раз и собираюсь грешить ещё. Алек теряется даже, ощущает себя околдованным и тут же, устыдившись, гонит подобные мысли прочь. Алек ощущает себя заворожённым чужим мелодично-певучим голосом и понимает, что никогда не слышал его раньше. Никогда в стенах храма и за ними. – Зато я частенько слушаю ваш, отец Александр. – Обращение шутливо-серьёзное. Обращение непринуждённое, но Алек, привыкший к смиренному бормотанию, застывает вовсе не поэтому. Он совершенно точно не говорил вслух. Не успел издать ни единого звука и так и замер на своём стуле, приоткрыв рот. – И, должен признать, он мне нравится. А уж ваша речь об отказе от блуда – просто шедевр, на рёбрах отпечатывается. – Мы должны говорить не обо мне, сы… – Оставь это, Александр. – Его перебивают редко и ещё реже называют полным именем. Хотя бы потому, что у местных подобные не в ходу, и Алек испытывает нечто сродни недоумению. – Чтобы называть меня сыном, ты должен был родиться века три назад. Условности ни к чему. Алек принимает это всё за чистый бред, но не спешит распахивать дверь и сбегать. Алек отчего-то вообще не спешит, не боится и не ощущает даже толики раздражения за откровенную насмешку незнакомца. Алек никогда его не видел. Алек пытается понять, чьё это допущение: его или гостя? Может, тот болен и нуждается в помощи более материальной, нежели молитва? Может, его скрутила лихорадка или он принял что-то? – Что же вы молчите, святой отец? – Судя по голосу, живому и наполненному интонациями, этому странному человеку явно доводилось выступать перед публикой. Не раз и не два доводилось. – Поговорите со страждущим. – Я должен слушать. Алек никогда не спорит с прихожанами. Никогда не повышает голоса. Алек всегда внимателен и в ладу со смирением и кротостью. Но, видно, и его "никогда" должно когда-нибудь подойти к концу. – Что же… Тогда придётся говорить мне. – В голосе, хозяин которого таится за непрозрачной глухой перегородкой, ни капли грусти. В голосе, хозяин которого совсем близко, сокрыто что-то. Что-то опасное и незнакомое. Что-то маниакально-напряжённое. – Не то чтобы я был против поболтать, но… Но мне так нравится слушать твой голос, дорогуша. Алек едва не давится, уловив откровенно заигрывающие интонации, и даже ловит себя на мысли, что это, видно, какой-то розыгрыш. Не очень добрый и явно дурацкий. – Выбирайте более приемлемые обращения… пожалуйста, – просит, а самому уже не терпится выбраться из этой тесной коробки. Не терпится сбежать от странного посетителя, и он ругает себя за это. Потому что так нельзя. Потому что все равны перед Господом. Потому что этот, каким бы сумасшедшим ни был, достоин быть выслушанным и услышанным тоже. – А если не стану? – Этот, который упорно сводит всю чужую борьбу на нет, гасит своим хамоватым любопытством все благородные порывы, и Алек начинает закипать. – Выгонишь меня из дома божьего? – Мне придётся, – сообщает совсем сухо, и ответом ему – явно обеспокоенный выдох. Преувеличенно обеспокоенный. – Ох… Почему ты такой серьёзный, Александр? – тараторит и тараторит, будто действительно явился только для того, чтобы потрепаться. Будто они старые приятели и сидят друг напротив друга в каком-нибудь заведении. – Ты когда-нибудь веселишься? – Прекратите паясничать или покиньте исповедальню. – Терпение скоро оставит его, и Алек вспылит. Вспылит, а после будет корить себя за это не один день и вечер. Алек отчаянно пытается избрать лучший выход, и у него ничего не получается. – Вы отнимаете время у тех, кто действительно желает очистить душу. – Или пококетничать с хорошеньким священником с глазу на глаз, – тут же охотно добавляют с той стороны комнаты, и Алек просто леденеет от этих слов. Леденеет и будто вовсе примерзает к стулу. Не может двинуться. – Или, скажешь, не так? Знаешь, у скольких благочестивых прихожанок трусики мокнут под длинной юбкой, стоит тебе только обратить на них свой пронзительный взгляд? – Прекратите сейчас же, – цедит сквозь сжатые зубы, глубоко шокированный и с багряными, должно быть, вспыхнувшими от стыда щеками. И самое ужасное в этом то, что Алек не может убедить себя, что всё это неправда. Алек знает в глубине души, но запрещает себе об этом думать. Запрещает, и всё тут. – Или ты никогда больше не станешь меня слушать? – Ему словно подсказывают. Подсказывают следующую сердитую реплику, но так вкрадчиво и мелодично, что вместо издёвки чудится нечто иное. Нечто завлекающе-притягательное. – Конечно же станешь, что за глупости. Тебе понравился мой голос. И я тебе понравлюсь тоже. Говорит так уверенно, что Алек тут же качает головой, отрицая каждое услышанное слово. С ним говорит мужчина. Говорит столь смущающие вещи и никак, никак не желает прекратить это. Прекратить и выйти. – Вы не в себе. – Я в себе больше, чем кто-либо в этом жалком домишке. – Покиньте храм, – Алек давит из себя это по слогам. Алек отчего-то слабеет и злится на это. И на себя, и на этого сумасшедшего за перегородкой. – Немедленно! – Так ты заставь меня, священник, – голос предлагает снова, на этот раз даже более вкрадчиво. – Встань и заставь. Алек пытается это сделать. Алек пытается толкнуться от пола, но ноги его не слушаются. Алек пытается поднять руку, но и это у него не получается. Не получается даже повысить голос. Алек испытывает недоумение, но это ничто по сравнению с тем, что он чувствует, когда из сплошной стены появляется сначала смуглая, украшенная россыпью колец рука, а после и её хозяин. Алек может только хлопать глазами, когда явившийся на исповедь мужчина опирается лопатками о стену каморки и едва не касается своими ногами коленей самого Алека. Мужчина, что явно не принадлежит ни одной из церквей. Алек глядит на его чёрные, уложенные колючим ёжиком волосы, на ухоженную тёмную бородку и на глаза. Глаза, которые меняют свой цвет, стоит только им пересечься взглядами. Становятся не карими, как были до этого, а золотистыми. С вытянутыми кошачьими зрачками и недобрым прищуром. Или оценивающим? Алек понимает, что парализован вовсе не внезапно разбившим его параличом. Алек понимает, что никогда прежде не верил так сильно, как сейчас. И в бога, и в иную, тёмную сторону. – Зачем ты пришёл? – спрашивает слабо, совсем тихо, но знает, что его услышат. Услышат, если обратиться даже мысленно, – и это страшнее всего. Страшнее, что не спрятаться даже внутри своей головы. Как на ладони теперь. Как на ладони и совершенно беззащитен. – Для того чтобы исповедаться, – звучит как само собой разумеющееся, но Алек не может и не хочет ему поверить. Алек знает, что над ним снова издеваются с тонкой усмешкой. Дразнят его, замерев напротив и поглядывая свысока. – Хочешь, я перечислю все свои грехи? Но только не здесь. Встретимся в другом месте? Алек понимает, что с ним заигрывают – всё это время заигрывали, – и, как может, всё ещё скованный, пытается мотать шеей. – Никогда. – Ох, как драматично. – Нечто, принявшее облик экзотичного, явно питающего страсть к ярким вещам и украшениям мужчины, тут же вскидывает голову и заламывает руки, превращая всё в какую-то трагикомедию. – Никогда! Ни за что! Возвращайся в ад, демонское отродье! Выкрикивает довольно громко, и Алек с ума сходит от мысли, что их могут услышать. Алек с ума сходит каждую секунду, проведённую запертым здесь, и потому не находится с ответом. – Что? Нет? – Этот, с кошачьими глазами, кажется даже немного разочарованным и глядит теперь искоса из-за широко растопыренных пальцев. – Не скажешь ничего из этого? – Убирайся, – цедит уже откровенно зло, кое-как стискивает пальцами корешок молитвенника и надеется, что если его и убьют здесь, то не вырвут душу из груди. Не пленят её, заставив служить тьме. – Ты такой красивый, Александр. Такой наивный и чистый. – Демон (или его прислужник, Алек понятия не имеет, как выглядят настоящие жители ада) воркует с ним откровенно, не скрываясь и даже наклонившись для того, чтобы их лица были вровень. – Но, видно, даже у ангелов есть грязные секреты… Намёк довольно прозрачен, но Алек может только отвести взгляд в сторону и отчаянно надеяться, что румянец не окрасит его щёки снова. Есть вещи, в которых он не в силах признаться. – Я не понимаю, о чём ты. – Конечно, дорогой. Ты не понимаешь. – Демон тут же становится сочувствующим, поджимает губы и несколько раз согласно кивает. – Как и то, почему выбрал для себя этот путь. Исключительно по наитию, должно быть. Ощущая потребность служить Господу нашему! Во имя и во славу его, во… Несколько раз кивает, а после принимается кривляться, нарочито искажая интонации и каждое слово, каждую заложенную в него эмоцию изображает своим подвижным лицом. Каждую. И Алека это ещё больше бесит. Неуважение и столь грязная, насмешливая сатира. – Я сказал: убирайся. И не смей возвращаться. – Повторяет, умудрившись стиснуть кулак свободной руки, а второй вцепиться в плотную обложку. Как бы там ни было, кто бы ни стоял напротив него, Алек верит, что тот не сможет его коснуться. Не сможет причинить что-то, пока в руках священника святое писание. – В эту крысиную каморку? – Пренебрежения во встречном вопросе столько, что чудится, будто оно расползается по воздуху, да так и опутывает Алека, сковывает его. – Я вернусь в твою спальню, дабы испытать крепость твоей веры, ангел мой. Глядит пронзительно, глаза в глаза, совсем близкий, и явно наслаждается произведённым эффектом. Наслаждается видом оглушённого, будто бы пойманного на чём-то мерзком молодого мужчины. Который разом забывает и кто он, и кто перед ним. Который разом забывает, почему нельзя смотреть в глаза напротив, когда те оказываются ещё ближе, а губы доверительно шепчут, едва не коснувшись его уха: – Эти руки и этот рот созданы вовсе не для молитв, можешь поверить мне, дорогой. – Я уже говорил другим и тебе скажу то же самое: я отрёкся от мирского и… – Алек тараторит, сбивается, будто застигнутый врасплох, и сам не понимает почему. Почему что-то доказывает. Ему бы гордо сомкнуть челюсть, прикрыть глаза и прочитать пару молитв. Ему бы набраться сил, но тембр голоса и то, как он обволакивает, заставляет его вспомнить, каково это – оказаться совсем юным мальчиком. Робким и опасающимся. – Отрёкся от женщин, но не от мужчин. – От блуда и похоти, – Алек поправляет сразу же. Поправляет автоматически и почти скороговоркой. Поправляет и кривится от того, как ему не нравятся эти слова. Сама их суть. Само звучание. Это не для него. Это никогда не будет для него. – Ты чист, как первый снег, Александр… – Этот, напротив, улыбается ему вдруг. Совсем не страшно и не темно. Улыбается и, сморгнув, скрывает цвет своих истинных глаз. Когда заговаривает снова, делает это тише на полголоса и с таким предвкушением, что Алека выкручивает: – Даже немного жаль, что скоро ты таковым не будешь. Выкручивает страхом и судорогой. Выкручивает от одного только обещания и едва не выворачивает кишками вверх. – Сгинь! Демон только посмеивается над ним, а перед тем, как растаять в сумраке, склоняется над обездвиженным Алеком и насмешливо целует его руку, сжимающую молитвенник. И тот вовсе не обжигает. Тот не отталкивает и не изгоняет. И это лишь ещё одно потрясение, что испытывает Алек. Одно из. Алек просто не верит, что низшее существо может коснуться священного писания. Алек понимает, что может двигаться, только услышав требовательный стук в дверь исповедальни по ту сторону плотной решётки. Прочищает горло и разрешает войти. Прочищает горло и пытается заставить голос звучать нормально, без дрожи. Пытается, и у него получается. Получается держать себя в руках до позднего вечера, а после, когда последний желающий посетить храм покинет его, тяжело опускается на крайнюю из лавок. Сгибается в три погибели и обхватывает голову пальцами, ероша и без того лежащие в беспорядке волосы. Обхватывает и сжимает так сильно, что даже гул, причиняющий ему боль, немного глохнет. Алек не может дышать. Не может заставить себя подняться на ноги и, помолившись, уйти в свою крохотную спальню.