hurt by your kisses

      Ривердейл, утянутый сумерками и ночной прохладой, кажется мрачным и угнетающим, холодным до дрожи. Джагхеду, бродящему по улицам уже больше нескольких часов, эта прохлада кажется хронической, поселившейся в жилах и ветром живущая в легких, потому что уже кашляет снегом, дышит кристаллами льда. Покидает он Попс Чоклит Шоп, когда отогрел пальцы от осени и растопил ледовую корку с мыслей об Арчи, когда полностью готов возобновить разговор, который зашел сегодня в тупик.       Замедляя шаги еще за квартал от дома Эндрюсов, Джагхед дышит глубоко и убеждает себя, что друга сегодня не потеряет, что возможно лишится всего остального, но только не дружбы Арчи. Это колет в груди тысячью игл и напоминает о словах Эндрюса, о том, что друзьями теперь не получится, что теперь вряд ли получится быть хоть кем-то.       Крыльцо дома Эндрюсов навевает воспоминания горькие и едва ли приятные, отчего Джагхед мнется около нескольких минут на подъездной дорожке, смакует свою печаль и проигрывает в голове каждую сцену той ночи. Боль подпитывает смелостью и желанием уже решить, а холодный ветер подгоняет в спину порывом, толкает вперед.       После звонка дверь отпирает Арчи; застывает на пороге и меняется в лице моментально. Он оборачивается обратно в дом, кричит отцу, что отойдет на несколько минут, и выходит на крыльцо к Джонсу. Тот чувствует трепет в груди от близости, смотрит жадно и напоминает себе словами Фреда, что дорог, что очень.       — Джагхед? — Арчи чуть хмурится, переступает с ноги на ногу, прикрывая за собой дверь, и смотрит запутанно, сконфуженно.       — Мы так и не поговорили, — слова получаются грубыми и сырыми, совсем сломанными, и Джонс хочет перехватить и вернуть их, собрать с пола рассыпанным бисером.       Арчи же будто и не замечает; отходит в сторону от двери к ограждению небольшой террасы и взгляда от Джахгеда не отрывает, будто боясь, что если отвернется, того уже здесь не будет. Отчасти его страх оправдан — решение о том, чтобы прийти сюда, Джагу уже не кажется верным, требует побега быстрого и неминуемого. Его уверенность растворяется, рассыпается сквозь пальцы, потому что думать о чем-то, кроме той ночи, когда доводил пьяного Эндрюса домой, совсем не получается — воспоминание настойчиво бьется в разум, впаяно туда на века.       — Да, не стоило так быстро уходить, — Арчи хмурится, а у Джонса дыхание комом в горле и ладони в холодном поту. — Прости, я постоянно все порчу и…       — Я просто хочу, чтобы все это кончилось, Арч, — Джагхед поднимает взгляд и смотрит прямо в глаза, почти теряет голос и не слышит ничего из-за бешеного стука сердца, потому что губы облизать хочется нещадно, прикрыть глаза и потонуть в воспоминаниях сейчас таких ярких желанно до рези между ребрами.       Эндрюс же на сказанное молчит, отворачивается на дорогу, где машины проскальзывают все реже, и загораются ярким рыжим фонари. Оторвать взгляда от профиля Арчи у Джагхеда не выходит; цепляет словно крюками, тянет магнитом и шипами по больному. Хочется задать вопрос о том, в чем они сейчас, в каких отношениях, но открыть рта не получается — голос провалился вниз по горлу. Джонс оборачивается, украдкой поглядывает на другую сторону террасы, на то место, где Арчи зажимал и целовал, и терзает собственное сердце вновь. Хочется сбежать трусливо вновь.       — Ронни сегодня дала мне шанс вновь стать её парнем, — Арчи говорит, а до Джага как через толщу воды — слишком искажено, болью по перепонкам.       — Это круто, — улыбка натянутая, почти как натуральная, почти такая, какая и должна быть, а внутри душит боль адская, холодная настолько, что жжется.       — Да, думаю, что круто, — Арчи оборачиваться не торопится, все еще теряет свой взгляд среди домов на другой стороне улицы, оттого и не видит печали, разбитого всего на лице Джонса, — если бы я хотел этого так же сильно, как раньше.       У Эндрюса улыбка виноватая и печальная, пропитанная насквозь переживаниями и лирикой, которая под кожей рифмами и протяжной тоской. Отрываясь от ограды и ступая ближе к Джонсу на шаг, Арчи смотрит грустно, потому что волны боли дикой в глазах Джага видит сразу. У Джагхеда дважды за день сердце в пропасть и легкие выжаты из-за чертового Арчи Эндрюса — тот проходится по живому раз за разом, рану открытую расковыривает по новой. Хочется закричать на всю улицу, завыть с печалью, но у Джагхеда всегда сплошное молчание, всегда роль сторонняя. Хочется сказать Эндрюсу, чтобы встречался с Лодж, чтобы даже не думал отказывать, потому что не настолько в этом, потому что у него не живет под ребрами, не пульсирует в венах так же, как у Джагхеда.       — Арчи, — голос хриплый, царапающий наждачной бумагой по коже и ранящий не меньше взглядов Эндрюса, которыми тот смотрит последнюю неделю. Договорить Джагу не дают — перебивают дерзко, с сокращением дистанции и ладонями горячими на плечах, прожигающими прямо сквозь куртку и стискивающими крепко пальцами.       — Я не должен был обвинять тебя, — Арчи говорит и будто захлебывается словами, будто хочет сказать слишком много, а выходят лишь куски и отрывки, — на самом деле я нисколько не виню тебя.       Слова у Джага сливаются в поток звуков с руками Эндрюса на себе, с расстоянием в меньше метра и с глазами прямо вглубь. Джагхед не сердится, прощает вновь, и в руках Арчи напрягается подобно струне, одной из тех, с которыми тот обращается искусно, выуживая музыку легкую и от сердца. Ему хочется сказать, что винить следует обоих, но произнести ничего не получается — Арчи не позволяет, продолжая говорить быстро и с сожалением.       — Я знаю, что все дело во мне, но я просто не могу перестать думать обо всем этом, о тебе. Оборвать не получается, и я понятия не имею, что делать. Джаг, пойми, я не хотел сделать тебе больнее, я просто запутался.       Предложение заканчивается с резким выдохом, с прыжком в воду с разбега и ожиданием удара; Джагхед молчит и, кажется, заговорить не сможет уже никогда — бить ему просто нечем. Отрывки слов мельтешат в его голове словно назойливые мошки, от которых отмахнуться не выходит, а сбегать уже некуда. Смотреть на Арчи у Джонса не получается; на мелкие пуговицы на вороте его кофты, на изгиб его шеи, и в рыжину волос, но только не в глаза. Переубедить Эндрюса хочется сильно; сказать о том, что ошибается, что разбирает обоих по кускам из-за того, чего нет, ткнуть носом в реальность, в Веронику, где чувства не обманчивы и не подталкиваются виной и мнимой дружбой. Переубедить и открыть глаза хочется сильно, но желание поверить опаляет сердце горячей волной не меньше. Хочется кинуться с головой, сдаться к чертям и просто поверить в то, что Эндрюс без причины тянется на встречу, что правда что-то чувствует, что возможно заразился так же, как в начальной школе это сделал сам Джагхед.       — Ты любишь меня, — щеки в холодный лёд и морозы в горле сильнейшие, потому что гребенная правда, потому что стыдная до бесконечности.       Джаг не отвечает, наконец, поднимает глаза и проваливается, тонет в зыбучих песках Арчи Эндрюса и дышит тяжело. Ответа тот и не требует, говорит это как факт, убеждая обоих и вытягивая, наконец, на тот разговор, к которому оба все пытались подступиться. У Джагхеда вековое молчание и подтверждение чувств немое, вопрос встречный в глазах и в приподнятой брови, и давно принятый собой отказ.       — Я не знаю, — Арчи с сожалением и раскаянием, с клубком из сомнений и растерянности, нитями, обвивающими по рукам и ногам. Он ступает ближе, вновь в личное пространство, как той ночью, и у Джонса холод по коже, мурашки по спине.       — Я уже говорил, что не проблема, — отступить на несколько шагов, вновь упереться поясницей в ограждение, вновь, как и прежде, едва ли иметь силы, чтобы отпихнуть, — я могу быть другом, просто прекрати испытывать на прочность нашу дружбу.       Арчи настолько близко, что сводит с ума, что тошнота к горлу, что слабость в руках. Джонс пытается отстраниться, уйти от любого контакта, избежать любого взгляда, но не получается — Эндрюс держит крепко, не прикасаясь.       У Арчи чувства не такие; не тяжёлые и колючие, не разносящие по телу вековые заморозки и отравляющие все существо — они легкие и спиралью, новые и жгучие, пылающие в венах и на щеках. Отличаются определением конкретно, потому что Эндрюс не болен Джагхедом капитально, не в ужасе от отказа и думает о нем непроизвольно, цепляется взглядом нечаянно. Его чувства в бешено стучащем сердце и во взгляде долгом, проникновенном, когда не смотрят, когда пальцы покалывают, и хочется ближе. Так же как в Драйв-Инн, когда Джагхед взглядом в экран, а Эндрюс полностью в него. Так же, как сейчас, с Джонсом, смотрящим в сторону, и Арчи, рассматривающим каждую родинку на его лице, потому что близко, потому что может.       — Я хочу вернуть друга, — Арчи соскальзывает взглядом за спину, вдоль улиц и меж домами, и отходит от Джонса на шаг. Дышать, как будто становится легче, словно шеститонный груз спадает и становится слишком легко и пусто, слишком недостаточно. Танец их взглядов, когда один не смотрит, а у другого под кожей зудит призывом взглянуть, зависнуть на мгновение, пока не видят, играет на нервах, заедает, будто на повторе.       — Я хочу, но не уверен, что сам теперь смогу быть другом, — Эндрюс поднимает взгляд на Джагхеда печальный и извиняющийся, смотрит устало и с улыбкой грустной. — Прости.       Со словами в груди у Джонса обрывается все, грудой камней сваливается куда-то вниз и не остается больше ничего кроме пустоты — потерял. Хочется закричать, завопить во все горло, но Джагхед лишь поджимает губы, прячет в карманы куртки дрожащие руки и встречает чужой взгляд смело.       — Я ненавижу тебя, Арчи Эндрюс, — Джаг улыбается слабо, с печалью и мягкостью, потому что неправда, потому что сказать что-то надо. Отворачивается быстро, потому что не выдержит, если дольше, потому что душит и тянет уйти еще сильнее.       — Нет, не ненавидишь, — голос Эндрюса пропитан нежной грустью насквозь, так что сочится сквозь пальцы, и Джагхеду сбежать хочется еще сильнее, но ноги будто приросли, будто годами врастали в дощатый пол террасы на крыльце дома Эндрюсов.       Молчание зависает между ними, расстилаясь на километры, давит на грудные клетки и теряет мысли в ночном небе. С быстрым взглядом, брошенным на профиль друга, Арчи прикрывает глаза и отстраняется от перил, преодолевает расстояние в один шаг и заглядывает в лицо — Джонс смотрит удивленно и почти не разбито, хотя Арчи и видит каждую трещину. Он мягко придерживает за предплечья, оглядывает все горе на лице Джага и просит прощения вновь, скользя руками к плечам. У Джагхеда паника встает комом в горле, потому что чертов Эндрюс не отпускает — разбивает в дребезги и, неровными кусками склеив, разносит вновь по частям.       — Арчи, ты что делаешь? — вопрос полузадушенный с носом Эндрюса по щеке, с его пальцами по коже на шее и теплым дыханием на челюсти. Хочется оттолкнуть, возненавидеть по-настоящему и больше не болеть, но ни на что из этого сил больше не остается, их никогда и не наберется достаточно.       Арчи не зажимает грубо и пьяно, как Джонсу вспоминается весь этот вечер — он нежен и осторожен, касается лица робко, прислоняется своим лбом ко лбу Джага и выдыхает с сердцем:       — Джагхед, — шепчет имя в самое ухо и убивает медленно, пуская яд по венам и разнося его бешеным биением сердца, — Джагги, можно тебя поцеловать?       Вопрос уничтожает, рассыпает только настроенное на конец, а взгляд Арчи, ожидающий и нежный, внезапно греет тем самым теплом, которого не хватало все эти дни, всю эту жизнь. Вдох закупоривается в горле, и сказать ничего не получается, только смотреть искалечено и заворожено, потому что слишком нереально. У Эндрюса внутри все вибрирует с каждой минутой молчания; с пальцами на щеках в родинках, с носом о нос, с рыжей челкой на серой шапке. Арчи смотрит, ожидая ответа, которого у Джонса нет, который потерялся еще в зачатке, потому что верного нет, любой будет делать больно.       У Арчи руки теплые — греют замерзшую кожу Джага, собирают всю изморозь и все льдинки с щек. Соскальзывая пальцами к подбородку, Эндрюс проводит ими по линии челюсти Джагхеда и с последним глубоким вздохом ныряет с головой. Целует мягко, просто касаясь губами губ, просто задыхаясь от кувырка в животе и слабого, почти неосязаемого ответного касания Джонса к груди ладонями. Когда увереннее, когда языком в чужой рот и с улыбкой мягкой, Арчи тянет Джага на себя, обхватывает ладонями за шею, совсем как в первый их поцелуй, похоже до боли в легких, до рези за ребрами. Отстраниться не под силу, не хочется совсем; Джагхеда одолевает страх дикий, потому что заканчивать с пытками Арчи не торопится, а Эндрюсу банально мало, до простого хочется больше, хочется вновь и вновь целовать.       Оторваться получается спустя полминуты, когда руки уже вибрируют, а кровь в жилах кипит и пенится; Джонс смотрит глазами расширившимися от непонимания и предательства, подставы едва ли не самой большой в своей жизни, а Арчи, как всегда, виновато и с нежностью.       — Я совсем не могу друзьями, Джаг, прости.       С желанием толкнуть в плечо хорошенько, так чтобы до боли и понимания, что так нельзя, что так пытка для обоих, Джагхед успокаивается, почти устаканивает дикие волны в груди и разуме. На Эндрюса смотреть не хочется совсем, потому что тот взгляда сейчас не отводит, ловит реакцию и раз за разом по искалеченному сердцу.       — Кем же ты предлагаешь быть?       Ответ Джагхед знает примерно, с вероятностью в половину, но спрашивает потому, что сам решить не может, сам где-то глубоко надеется хоть на что-то туманное. Арчи же в ответ улыбается шире, пожимает плечами и почти привязывает Джонса к себе по новой, бальзамом по ранам и новой порцией пластырей для сердца. Джаг собирает по своим углам слова и фразы, дышит заново и почти соглашается на пустую роль без названия. Соглашается на все, что предлагает Арчи, потому что тот слабость, потому что иначе с ним не выходит.       — Не уверен, что знаю кем, но точно ближе, точно не другом.       Воздуха здесь не остается, и пол украшен осколками разбитого наполовину сердца, но тоски как будто нет. Джаг будто плывет не по ледяным водам, а в теплых лучах Арчи, который из рук не выпускает, который видит сомнения и страх больной, не отступающий и, как будто, уже привычный. И хочется улыбнуться так же мягко, но не выходит — теплота собственная давно погребена под слоями сугробов из сожалений и боли к себе.       — Так ты не против? — Арчи спрашивает с волнением, а Джагхеду до одури хочется добавить едкое “разбивать своё сердце по новой раз за разом?”. Он любит и ценит Эндрюса очень, готов сделать для него все, что угодно, но не это, не страдать без конца, не разрывать себя. Растягивая губы в печальной улыбке, Джонс похлопывает друга по плечу и качает головой — не готов, не сможет, не выдержит.       Ответ Арчи ошарашивает, сбивает с толку и выкручивает болты, разрушая конструкцию, рассыпая атмосферу легкую и волшебную. Он отступает на шаг, хмурится и понимает почти сразу.       — Джаг, я не…       — Увидимся в школе, Арчи, — голос не дрожит и руки больше не греет, и только растопленные льды вновь ранят острыми пиками.       Обойти Эндрюса получается легко, не через силу, но с тяжёлым сердцем. С руками в карманах и курткой запахнутой наспех Джагхед сбегает снова, сбегает, как делал это всегда, а Арчи не отпускает, пальцами под кожу и словами в память надолго, руками за локоть, останавливая.       — В чем проблема? — у Арчи непонимание переливаются через край, потому что снова ускользает, снова не удержать, снова получается не так, как хотелось.       — Не думаю, что это именно то, чего хотим мы оба, — Джонс отступает, но тянется навстречу, потому что Арчи, наконец, досягаем, в кои-то веки смотрит на него, а не мимо, вплетает его в себя, впитывает словно губка. Эндрюс на расстоянии метра и смотрит растерянно, в замешательстве, потому что желания обоих для него предельно ясны, потому что, пусть и понимает реакцию Джонса, отпускать не хочет, вдыхает в легкие без труда и переубеждает. Тянет на себя за джинсовые лацканы куртки неспешно, заглядывает в глаза с заверением и убеждает, что попробовать можно, что нужно. У Арчи дыхание сбивчивое, теплым следом остается на губах Джага, разносит мурашки вниз по шее, и сдаться не составляет труда, уже капитально, уже без сомнений. Джагхед путает пальцы в рыжих прядях на затылке Эндрюса, прижимает в его губы поцелуй быстрый и необходимый, жаром обдающий все внутри, когда Арчи отвечает, когда губами обхватывает нижнюю Джага и ладонями по челюсти дальше за ухо, пальцами под край шапки. Сердце с бешеной скоростью в груди, вновь живое, вновь в сотне пластырях о ребра, и внутри все переворачивается, крутится, словно один из аттракционов в детском парке. И Джагхеду не насытиться, не оторваться и не выпутать пальцы из волос, не отлипнуть ни на один сантиметр, потому что, наконец.       Арчи отстраняется первым, облизывает губы и растягивает их в довольной улыбке — Джагхед больше не сбегает, стоит в руках смирно и ловит ртом воздух так же. В грудине того все еще тянет болью, на дне глаз Эндрюс видит печаль уже приросшую, но облегчение от того, что теперь взаимное и на двоих перекрывает все, затмевает собой и замыливает.       — Это значит, что следующий наш поход в Попс будет свиданием? — Арчи разряжает тишину, смотрит игриво и выпускает из объятий, больше не думая о том, что сбежит.       — Только, если ты платишь, — улыбка смущенная, со взглядом в сторону и сердцем, что болит фантомно, воспоминаниями.       У Арчи непреодолимое желание сцеловать улыбку Джагхеда с губ пока она еще там, пока еще бурлит в его душе жидким теплом оттенка золотого, пока вызывает трепет бесконтрольный. И он тянется вперед, потому что может, теперь может не воровать поцелуи нагло и не терзать себя после каждого тем, что сделал больнее и хуже. Арчи тянется вперед, но ничего сделать не успевает, потому что за спиной голос и полоска света под ногами из открытой двери.       — Долго ты еще будешь держать Джагхеда на пороге?       Фред стоит в дверном проеме, облокотившись плечом на косяк, с руками сложенными на груди и улыбкой мягкой, разряжающей напряжение обоих парней, от мысли, что поймали. Он смотрит чуть прищурившись, оглядывает взволнованного сына и застывшего и, кажется, даже не дышащего Джонса, и об исходе их разговора догадывается, где-то понимал, что иначе и не могло быть.       — Может он останется на ужин?       Арчи оборачивается на Джагхеда, приподнятыми бровями спрашивает, не против ли он, и ждет ответа с дрожью по внутренностям, потому что ближе еще на шаг, потому что залатает раны еще одним слоем, а не бросит на ночь в раздумьях диких. Джонс же с ответом медлит, скачет взглядом растерянным с одного Эндрюса на другого и не говорит ничего порядка тридцати секунд, пока Арчи не отвечает за него согласием.       — Не стоит, мистер Эндрюс, — успевает прервать вовремя и вставить деликатное, — я лучше домой пойду. Уже поздно, и отец...       — Я думаю, что ЭфПи не станет возражать, если ты задержишься у нас, я потом подброшу до дома.       Арчи подталкивает в спину к дверям и ладонями задерживается на лопатках, разносит тепло по всему телу и уже и не больно совсем, лишь комом в горле сдавливает от воспоминаний как выкручивало и терзало. Джаг оборачивается, ловит взгляд идущего позади по коридору Арчи, и руки снова в дрожь, в бесконтрольную мешанину мысли от улыбки легкой и для него.       Хмурый пасмурный день оканчивается ночью ясной, с небом не утянутым тучами и звездами рассыпанными бисером, тусклыми и далекими. Холод сковывает пальцы, кусает кожу, но внутри тепло; внутри не пожар, но греет, обдает жаром долгожданным, которого Джагхед не чувствовал давно, о существовании которого успел забыть. Вытягивая руку по локоть в открытое окно, Джонс ловит кожей холод, потому что привычней, потому что уже не хватает и слишком горячо, слишком неправдоподобно.       Он ночует в доме Эндрюсов, потому что те настаивают, потому что возвращаться к отцу все равно не собирался сегодня. Арчи за стеной не спит тоже, Джаг знает это из-за бренчания гитары и мелодии мягкой и приятной слуху, прерывающейся часто, переигрывающейся по новой и по-новому. Эндрюс к нему не заходит и Джагхед благодарен за то, что тот дает свободу обоим, дает обдумать и прочувствовать, дает пропитаться мыслями и поверить.       Высовываясь из окна почти по пояс, дыша легкими полными, не затянутыми ремнями боли, Джаг думает, что это стоило того, что весь этот тяжелый день, весь дикий месяц, который убивал медленно, уничтожал посекундно, стоил всего, потому что теперь отпустило, теперь лишь с трепетом и болью саднящей, мягкой, с дрожью по телу. С Арчи, улыбающимся мягко, смотрящим так, словно самое нужное, целующим отчаянно, у Джонса будто температура и жар по телу дикий. Необходимость убеждать себя растягивается на всю ночь — вспоминать каждую фразу и задыхаться в подушку, потому что правда.       Утопающий в огромной проблеме, дичайшей боли сердечной, на протяжении месяца, Джагхед выныривает из нее с резким толчком Арчи Эндрюса, который сотворил эту самую проблему. Эндрюс вытаскивает на поверхность и дает дышать полной грудью, убеждает, что с самого начала был не один, что и сейчас в одиночку не остается.