Solitude

Вокруг не было ничего, кроме темноты. Однако на душе было так мирно, спокойно и попросту удовлетворенно, как не было уже очень, очень давно. Словно ты просыпаешься утром, выспавшийся, когда за окном светят первые лучи восходящего солнца, что греют тебя и так ненавязчиво будят. Окно приоткрыто, и по твоим ногам пробегает все еще прохладный ветерок, что создает волшебный контраст вместе с теплыми яркими лучами, которые начинают освещать все вокруг. Словно предвкушение встречи со старым добрым другом, которого давно не видел. И все в тебе так и кричит о том, насколько приятной будет прогулка в столь чудный день. Или же будто возвращение к своему особому, родному месту, которое хранит множество драгоценных воспоминаний. Словно все до единой заботы остались позади, и можно, наконец, позволить себе сосредоточиться на собственном счастье. И, после всего пережитого за эту жизнь, было до боли непривычно – ощущать все это. Всепоглощающая тьма вокруг постепенно пропадала, и появлялись первые сероватые очертания, в которых невозможно было разглядеть что-либо, а попытки прищуриться и сфокусировать взгляд хоть на чем-то не увенчались успехом. Однако знакомый, и столь любимый голос будто вывел Освальда из глубокой дрёмы: картинка перед глазами начала проясняться быстрее, но все равно еще не была достаточно четкой, чтобы что-то различить. Имя говорившего все крутилось на его языке, но Пингвин никак не мог разобраться в своих воспоминаниях, которые, казалось, окончательно перемешались в его голове. -Освальд… И вновь голос, который так сладко зовет его к себе. Кобблпот определенно знает его обладателя, но никак не может сосредоточиться одновременно и на картинке перед глазами, и на сбившихся мыслях, и на том, что же еще говорит тот самый голос, помимо его имени. Широко распахнув глаза от удивления, Освальд, наконец, складывает все воедино. -Мама? Он беспомощно шевелит губами, не издавая ни единого звука. Все его тело внезапно пронзает дрожь, и Пингвин не может пошевелиться. Тянущиеся к родной матери руки застыли в воздухе. Гертруда стояла прямо перед ним и так безмятежно улыбалась, что Освальд не смог удержаться и сам: кончики его губ приподнялись, формируя немного кривую, но искреннюю улыбку. А глаза матери были полны счастья и, одновременно с тем, тоски по своему единственному и любимому сыну. -Освальд, - ее голос был словно музыка для ушей Освальда, которую он так давно не слышал, - мой мальчик. Гертруда взяла его за одну из протянутых к ней рук, крепко сжимая ладонь сына, а другой рукой коснулась его щеки, по которой быстро пробежала одинокая слеза. -Я, - голос Пингвина был таким слабым и хриплым, - Я так скучал. Освальд все еще не может пошевелиться, хотя его желание обнять любимую мать крайне сильно. Но нечто будто бы насильно сдерживает его. -Все будет хорошо, - уверяет Гертруда своего сына, несмотря на то, что в ее глазах отображается и горе. -Да, - произносит Освальд громче, а его улыбка становится чуть шире. Глаза так и сверкают от счастья, но неожиданно он чувствует один стук сердца, который сеет в нем каплю волнения. – Но как...? Ты же… Я ведь не могу быть в Раю? Пингвин испуганно озирается по сторонам, ожидая подвоха отовсюду, но не может разобрать ничего, кроме собственной матери: слишком светло, ярко, слишком туманно. -Все будет хорошо, - приговаривает Гертруда, медленно поглаживая его по щеке и покачивая головой, словно она все еще не могла поверить в то, что ее сын стоял прямо перед ней. И Освальд правда хочет ей верить, и он верит. Но второй стук сердца не дает ему вновь провалиться в прекрасное чувство безмятежности. И он только сейчас замечает, что не чувствует прикосновений матери. Освальд с ужасом смотрит на руку, что держит его ладонь, и не ощущает ни-че-го. Испуганно переведя взгляд на лицо Гертруды, Пингвин тянется второй рукой к ее лицу, но она и вовсе проходит насквозь. Он непонимающе и как-то потерянно смотрит на мать и начинает слишком часто моргать. Лишь через несколько секунд Освальд осознает, что все перед глазами стало каким-то блеклым, расплывчатым, чересчур ярким. И таким недосягаемым. -Нет… Голос вновь пропадает, обрывается. Ощущение, будто кто-то сдавил его горло. Будто Пингвин недостаточно страдал при жизни. И темнота снова поглощает его, все пропало. И что теперь его ждет, Ад? Тревожность, закравшаяся где-то в уголок сердца, не покидает Пингвина. Он беспокойно крутит головой в попытке что-нибудь найти, хоть что-нибудь, кроме тьмы, и неожиданно для самого себя ударяется щекой о нечто твердое, чувствуя сырость и влагу. Чувства возвращаются к мэру города: насквозь промокшая одежда неприятно облегает его тело, сковывает его движения. Нет, нечто другое не дает ему пошевелиться. Осознание произошедшего, моральная и физическая боль от ранения одинаково сильно пронзают Освальда, и он начинает задыхаться, жадно хватая ртом воздух. На какое-то мгновение Пингвин открывает глаза и видит воду, а затем его веки снова смыкаются. -Мама… Хрипя произносит он, находясь в каком-то бреду, не в силах отойти от недавно увиденного. Все вокруг вновь смешалось, в ушах гудит, ничего другого не слышно, Пингвин чувствует прикосновение чужих рук. -Эд? Голос Освальда наполнен надеждой, но в ту же секунду вместе с произнесенным именем сердце пронзает ноющая боль и разъедает изнутри, будто на него все-таки попала кислота. Но Кобблпот не в силах сейчас плакать. Гул в ушах затихает, и мэр Готэма вновь открывает глаза. Перед ним склонились две непонятные фигуры, этих людей он, если память не подводит, никогда прежде не видел. Зато человека, который стоял позади и которого он когда-то звал своим другом, Пингвин узнал сразу. Джим. *** Следующее, что помнит Освальд, это больница. Он уже в сухой, гораздо более удобной одежде лежит на больничной койке, уставившись стеклянным взглядом в потолок. И он не рад, что выжил. Кобблпот был возвращен к своей тяжкой жизни, которая за последние дни была к черту разрушена одним единственным человеком, что разбил в первую очередь его самого. Даже ранение не казалось таким же болезненным, как эта мучительная боль в душе. Освальд всегда справлялся с нанесенными ему травмами, но эмоции, чувства – они всегда руководили им, всегда были превыше его самого. И сейчас они сильнее всего терзали Пингвина. Его разрывало на две части. Освальд не понимал как, но он все еще любил Эдварда Нигму, однако в то же время так сильно хотел ненавидеть его. Ненависть всегда была для Кобблпота своеобразным толчком к действиям, к самосовершенствованию, к новым свершениям и завоеваниями. На какой-то момент в своей жизни он действительно поверил в то, что теперь любовь сможет мотивировать его, что было бы в сотни раз лучше участи какого-то злодея, коим Освальд по своей сути и являлся. Однако у судьбы свои планы на него. Почему она не дала ему спокойно умереть, воссоединиться с матерью? И Освальд искреннее не знал, справится ли со всеми чувствами, что прямо сейчас разрушали его. По щеке скатилась одинокая слеза, и мэр зажмурился, стараясь отогнать мысли об Эде куда подальше. И у него получилось. С невероятным трудом. Немного неловким движением непривычно тяжелой руки он вытер щеку. Да, Освальд Кобблпот все преодолеет. Он вновь соберет себя из разбитых осколков, встанет на ноги и, хромая, вновь поднимется выше всех, нагло и победоносно улыбаясь. Но Освальд будет не один. Рядом с ним всегда уверенно шагает Одиночество.