Такие разные сердца

У Чимина сердечко маленькое — размером с кулачок. Оно красивое, словно сделано из тонкого цветного стекла, яркое, как витраж, — и такое же хрупкое. Чимин, правда, не думает об этом, когда показывает его другим бесстрашно, даёт погреться рядом — оно, пусть и маленькое, но тепла в нём столько, сколько никогда ни в одном витраже не будет, такое маленькое солнышко для всех-всех, кто приглядится и заметит. Чимин многих подпускает близко, разрешает посмотреть-потрогать, но в руки даёт его только Техёну, которому нравится всё яркое и красивое и, кажется, нравится Чимин. Техён смотрит завороженно, тянется нерешительно и как будто даже не дышит в этот момент, а потом греет сердце Чимина в ладонях, улыбается счастливо, и глаза его сияют. Чимин смотрит на Техёна и смеётся, потому что в груди ему легко и щекотно — может, те самые бабочки, о которых все уже не раз слышали, наверное, а может Техёновы пальцы по тонким стеклянным граням. Насчет бабочек Чимин не уверен, но пальцы у Техёна красивые очень. А Техён... он дурной ещё, как ребёнок — маленький и глупый, и с хрупкими вещами обращаться не умеет совсем. Сначала бережёт сердечко, как зеницу ока, а потом забывается, отвлекается на что-то, кладёт его в карман беспечно, бросается бежать куда-то, что-то догнать пытается — то ли свои мечущиеся мысли, то ли мысли Юнги, которые не все понять могут, но Техён пытается, то ли самого Юнги, — и ненароком разбивает. Не сразу замечает даже — у него в карманах всегда полно звонких мелочей, а когда замечает, смеётся неловко, извиняется нелепо и странно, как только он и может, хлопает Чимина по плечу и «не грусти, из него получится красивая мозаика», словно не понимает, насколько глупо и невозможно это звучит. А может и правда не понимает — даже честно пытается помочь уложить осколки, так, чтобы снова красиво и ярко, но потом отвлекается — нет, не кажется, действительно на Юнги — и забывает. Не о Чимине, но об осколках в его груди. Чимин пытается и сам, но мозаика не складывается совсем — да и не хотел он мозаику, если честно. Он хотел бы себе назад своё маленькое живое сердечко, о которое можно было греться самому и других пускать, и которое не было так страшно-стыдно показывать. Но сердце не складывается тоже, и, как бы Чимин ни старался, осколки только режут ему руки, когда он пытается, царапают грудь изнутри, когда, отчаявшись, безнадёжно запихивает их назад, позвякивают при каждом шаге жалобно и, как Чимину кажется, унизительно громко, а потом высыпаются наружу, когда он спотыкается неуклюже и задевает кого-то плечом. Ему правда хочется заплакать от бессилия, но он только опускается на колени и собирает, собирает, пока не становится вдруг всё равно. Он поднимается, прижимая к груди то, что успел подобрать, и просто идёт, не замечая, как мелкие, отчего-то красные обломки выскальзывают из дрожащих пальцев. *** У Чонгука сердце большое — размером с кулак, и твёрдое очень. Мама в детстве говорила, что оно похоже на алмаз. Чонгук дулся, потому что думал, что она врёт — алмазы ведь красивые и блестящие, и их любят все, а его сердце, слишком твёрдое и холодное, нравилось совсем не многим — он его даже показывать перестал, разве только иногда и самым близким. Мама смеялась, трепала Чонгука по волосам и говорила, что алмаз ещё нужно огранить, но доверять это кому попало нельзя — в неосторожных руках и от алмаза, каким бы прочным он ни был, останутся одни обломки — очень, очень острые. Чонгук вспоминает об этом, едва не наступив однажды на маленький красный осколок. Точнее чуть позже вспоминает, когда поднимает его, смотрит на просвет и думает почему-то, что он красивый и пальцам от него тепло. Потом оглядывается, видит ещё один, и ещё, идет по этому странному не-кровавому следу и находит Чимина. Он тогда не знает ещё, что это Чимин, но окликает, а тот оборачивается резко, и Чонгук видит, как сыпятся прямо под ноги осколки из его груди. Видит — и вот тогда вспоминает. И пугается. Бросается поднимать, бормочет извинения и ещё что-то бессвязное, а потом поднимает на Чимина взгляд, замирает оглушённо, поймав тоскливый ответный. И, сам себе удивляясь, предлагает обмен. *** У Чонгука сердце большое, как его кулак, и всё оно — острые грани и твёрдые углы. Оно тяжёлое, занимает в груди непривычно много места, и Чимину поначалу живётся с ним нелегко. Но потом он заворачивает его в мягкое-тёплое — в нежность, заботу, что-то между и что-то кроме, что-то, что Чимин пока боится называть, и это всё сглаживает углы и неровности, греет мягко и ласково. Сердце Чонгука большое, и даже двух ладошек Чимина недостаточно, чтобы полностью его обхватить, а потому он не достает его совсем и других к нему не подпускает — разбить боится. И только кутает плотнее в то самое, без названия, когда рядом никого нет. Кроме, может быть, Чонгука. *** Сердце Чимина, такое как было, Чонгук мог бы, наверное, обхватить пальцами одной руки, но оно — до сих пор осколки, и Чонгук осторожно держит его в двух ладонях, чтобы не рассыпать ненароком. Он перебирает их бережно, смывая с них красный — у Чимина до сих пор порезы на маленьких ладошках и где-то в груди, но Чонгук лечит их поцелуями и тихим шёпотом о чём-то важном. И они заживают. Чонгук терпеливо подбират осколки, так, чтобы один к одному, и в его руках они очень медленно, но срастаются, приживают, а потом, когда глаза начинают слезиться, а собственные пальцы исколоты в кровь и впору отмывать уже их, Чонгук заворачивает сердечко в мягкое-тёплое, чтобы ничего не потерялось и не побилось в его груди. И никому-никому не показывает, даже Чимину, потому что Чимин иногда глупый страшно — виновато глаза опускает, оправдывается почему-то, и в такие моменты абсолютно несчастный. Говорит, что совсем, наверное, греть разучился, а Чонгук головой качает, потому что глупый Чимин сам весь как солнце — тёплое, ласковое, с ладошками мягкими, которые по сердцу щекочут, охватывают бережно-трепетно и прячут туда, где чужие не достанут. Сердце Чимина совсем лёгкое, и Чонгуку кажется иногда, что он и сам этой легкостью переполнен и взлетит вот-вот — то ли как бабочка, то ли как птица, то ли просто от счастья.