Такие разные сердца

Те, кто встречают Юнги впервые, или наблюдают за ним со стороны, или случайно пересекаются взглядами, почти всегда думают, что Юнги — вода. Неспешный ровный поток, плавный, ленивый, опасный для легкомысленных и небрежных, но в целом достаточно бозобидный. Некоторые считают, что он земля — стойкий, неизменный даже — в своих убеждениях, взглядах, привычках, в своём отношении к людям. Что забавно, ошибаются и те, и другие. Чимин понимает это с первого взгляда, он чувствует, знает, что Юнги на самом деле огонь. Обычно — едва тлеющие, покрытые сизым пеплом угли. Они почти не греют, не слепят глаза ярким светом, но обманись их кажущейся безвредностью — и расплатишься ожогами на кончиках пальцев. Юнги обычно угли, но Чимину страшно иногда от того, как легко в Юнги вспыхивают пожары — беспощадные, неудержимые, пожирающие всё на своём пути, оставляющие после себя выжженую чёрную пустыню. Успокоить Юнги, когда он горит, сложно, но у Чимина получается, потому что он — вода, быстрый, звонко-холодный ручей — такие ручьи слушать безмятежно и свободно, пить жадными глотками прозрачную влагу, бросать её пригоршнями в воздух и смотреть, как сверкают капли в солнечных лучах. Для Чимина Юнги обычно огонёк за стеклом керосиновой лампы — кусочек уюта, островок тёплого света в по-домашнему мягкой, тихой тьме. Чимин греет о стекло ладони (и греет Юнги в ладонях), но Чимин — вода, и горячее стекло трескается иногда под его прикосновениями, опадает осколками, а Юнги вспыхивает, жжётся, и Чимину больно, потому что в такие моменты он испаряется, понемногу, по чуть-чуть теряет себя. Потому что по-другому не бывает и быть не может. Потому что вода и огонь не могут сосуществовать, если между ними нет достаточно прочной и непроницаемой преграды. А Чимину преграды мешают, ему бы прильнуть, слиться в одно целое, смешаться до самой последней капельки, а не биться о болезненно горячее стекло. *** Техён — огонь, и это очевидно, понятно с первого взгляда любому, кто на него взглянет. Техён как костёр путешественника, разбившего лагерь, чтобы заночевать, как запах еловой смолы в сыром лесном воздухе, как треск хвороста в рыжем весёлом пламени и яркие искры, взлетающие к тёмному небу. Техён пылает всегда — дружелюбием, любопытством, своим привязчивым сердцем, и тянется почему-то к Чимину, как завороженный. Чимин и рад бы потянуться навстречу, но за его спиной опадает стеклянная стена, а за ней огненный шторм — безумный, безжалостный. Техён костёр, разгоревшийся до пожара, но Юнги — адово пекло, с ним не справиться, его не успокоить, не усмирить. Они сцепляются жестоко, пламя воет и ревёт, смешиваясь в бессмысленных попытках пожрать друг друга, но вместо этого пожирает всё, до чего может дотянуться, и Чимин тоже уже почти горит, и от него уже почти ничего не осталось, и даже слёзы его испаряются слишком быстро для того, чтобы хоть кто-то ещё мог их заметить. Чимин пытается докричаться, но пламя глушит его голос, забивает горло жаром и едким дымом, Чимин пытается погасить весь этот огненный хаос, но его одного слишком мало и с каждой минутой всё меньше, и ему больно, и сил едва хватает на то, чтобы унести себя — хотя бы то, что осталось — из этого горящего ада. А потом за Чимином приходит Хосок. Приходит целенаправленно, чтобы забрать себе, просто говорит «я ждал тебя», берёт за руку, а Чимин смотрит на него и едва дышать может от восторга, потому что оказывается, что он Хосока тоже ждал. Потому что Хосок — то, чем Чимин восхищался всегда, к чему стремился, но чего никогда не мог достичь. Хосок — океан. Хосок — яркие солнечные блики на поверхности и тёмные глубины внутри, необъятные, неизведанные, пугающие, и Чимину страшно хочется узнать, что прячется там. Хосок — это вечное движение, неостановимое, мощное, упорное, и Чимин вливается в его ритм, становится его частью, а Хосок принимает, благодарит улыбкой, и Чимин не понимает, за что, потому что и правда ведь — капля в море. Но Хосоку все доводы — что утлая лодчёнка, которую утянуть на глубину, где не сыскать потом, легче лёгкого. Хосок не знает преград, смывает их, даже не замечая — превращает «я» в «мы», и Чимин чувствует себя цельным сильнее, чем когда-либо, и не боится больше пожаров, даже самых безумных, потому что вместе с Хосоком они — шторм, бушующий, дикий, почти всесильный. Чимин не знает, он правда не может понять, почему Хосок выбрал именно его, почему ждал его, но Чимин верит, и тонет в глубинах, становится их — неотъемлемой — частью, и ему спокойно, потому что Хосок — его личный океан, его персональная бездна, в которой Чимин никогда не сможет захлебнуться.