Горячая зона

Уже третий час о стол бились самодельные, нарисованные на картонке карты. В разогретом азартом помещении библиотеки было жарко. За единственным столом сидели четыре местных авторитета, а рядом с ними стоял крупье, в обязанности которого входило перемешивать колоду, вести пулю, производить раздачу и следить, чтобы никто не нарушал правила, не подглядывал и не мухлевал, подавая какие-либо знаки. Власть у крупье во время игры была абсолютная, но и ответственность большая. Если бы он был замечен в некомпетенции, то его сразу бы убили. Отцы зоны, а именно, непосредственно, сам пахан восточной наружности, прозванный Ханом, еще один авторитет с бычьим лбом и необъятно широкими плечами, имеющий погоняло Бизон, плюс местный доктор, которого здесь называли Лектором, мужчина лет шестидесяти, достаточно уже облезлый, но исключительно хороший игрок, и четвертый среди них, пожалуй, что самый молодой, поэтому еще не потерявший юношеского задора, всеми признанный авторитет по кличке Шмель. Играли на интерес, а сам интерес, из-за которого развернулась нешуточная многочасовая битва, все это время сидел чуть в стороне на табуретке, в некотором отдалении, понуро свесив бритую голову. В общем, паханы сражались за молодое тело, потому что в их зоне миловидные и юные пареньки являлись исключительной редкостью. А этого доставили сюда сегодня утром, на катере, вместе с продовольствием, и вокруг него сразу же разгорелись немалого накала страсти. — Меня зовут Юки, — прошелестел юноша, когда его привели сюда, в библиотеку на «прописку», где поглазеть на него собрались десяток самых авторитетных мужиков зоны. — И я сразу хочу сказать, что я — гей. Очень надеюсь, что вы поступите со мной, как люди, а не как звери. Прошу меня понять и не отдавать всем… Это было просто неслыханное заявление! Мужики даже на минуту потеряли дар речи, с жадностью пожирая глазами хрупкую фигурку этого субтильного паренька, имеющего несколько женоподобную, азиатскую внешность. Чтобы не допустить между собой кровопролития, было решено немедленно разыграть новенького в карты, что и было сделано. Правда, подобный расклад понравился не всем. Хан моментально возмутился. — Эка! — вскричал татарин. — Я — пахан зоны, поэтому оставлю пацаненка за собой! — Это не совсем справедливо, — невозмутимо возразил Бизон. — Гарем решил себе устроить, в то время, как мужички годами суходрочкой занимаются? Ведь у тебя есть Пит, ты забыл? Одобрительный гул голосов в поддержку слов Бизона заставил Хана взглянуть на него с застарелой ненавистью. — Ты не хочешь играть, Хан, — подколол пахана Шмель, — потому, что боишься продуть. Ведь всем известно, что ты не можешь отличить короля от дамы. — Могу отличить, — горячился возмущенный Хан. — У дамы есть пизда, а у короля — хуй! Другие мужики, собравшиеся в библиотечке поглазеть на редкое шоу, принялись ржать. — То есть, — уточнил Шмель, — ты распознаешь короля, только если на карте нарисован хуй? — Давайте играть, — раздраженно гаркнул Хан, приметив, что над ним стебутся. Так и порешили, и мужики уселись за стол. Все это время Юки, паренек двадцати двух лет от роду, осужденный пожизненно, как исполнитель террористического акта, в течение всей игры с беззастенчивой надеждой глазел на понравившегося ему Шмеля. Хан и доктор Лектор сразу обратили на это внимание и злились. Бизон, тем временем, с совсем небольшим преимуществом против Шмеля, выигрывал в течение всей партии. Но в самый последний момент он, тоже заметив возникшую явную симпатию между юным зеком и молодым авторитетом, намеренно сделал неверную ставку и, получилось, что проиграл. Как только на стол упала последняя карта, все тут же повскакивали на ноги, и в библиотеке поднялся дикий ор. — Ебать-колотить!!! Ты ему намеренно поддался! — с пеной у рта, разбрызгивая слюни, неистово орал Хан. — Я ошибся, карту одну не заметил, — разведя руками, с деланным сожалением протянул Бизон. — Бывает! — Нет, ты специально подыграл Шмелю, — продолжал бушевать Хан, наскакивая на Бизона. — Это — подстава, нечестная игра! — Игра была честной, — коротко сказал несчастный и уже порядком вымотанный крупье, — без нарушений. — Да провалитесь вы все! — выругался пахан. — Знай, Бизон, я этого так не оставлю! Ему ничего не оставалось, как, громко хлопнув ветхой дверью, покинуть помещение. — Если серьезно, — тихо и интеллигентно произнес доктор Лектор, — то я тоже считаю, что ты, Бизон, сдал Шмелю партию. Так не делается! Если у тебя не было своего интереса, то не нужно было садиться играть! — Любой человек способен ошибаться, — равнодушно ответил ему Бизон, демонстративно отворачиваясь к окну и закуривая. Возмущенный доктор тоже ушел. Шмель, широко ухмыляясь во все свои тридцать два, на диво, пока еще целых белоснежных зуба, насмешливо взглянул на вжавшегося в стенку и насмерть перепуганного Юки. — Пошли со мной, моя маруся*, — с ленивой вальяжностью произнес он, поднимаясь с табурета. — Считай, что тебе сегодня крупно повезло! Юки, пытаясь скрыть счастливую улыбку, метнулся за ним безмолвной тенью. Покидая библиотеку, Шмель обернулся на Бизона и коротко бросил ему через плечо: — Спасибо! *** Есть в этом мире страшное место, расположенное на самом краю света, где тоже обитают люди. Но, вернее, не люди, а нелюди. Речь идет об изолированной зоне для заключенных, совершивших особо тяжкие преступления и получивших, в связи с введением бессрочного моратория на смертную казнь, пожизненные сроки. В одном государстве, конкретно которое мы называть не будем, вдруг обнаружилось, что, оказывается, совсем невыгодно бесконечно содержать на средства честных налогоплательщиков изгоев любого цивилизованного общества, среди которых были главари банд, террористы, насильники, наркобароны, серийные убийцы и маньяки всех мастей, в связи с этим и выделили для них особое место поселения, которое способствовало обеспечить им скорое вымирание. Но… Система просчиталась. Ведь, как известно, люди, словно крысы, умудрялись приспосабливаться и выживать в любых условиях. И данный неудачный проект стал тому очередным доказательством. Итак, на далеком северном острове, в месте, где, когда-то, в давно забытом прошлом, совсем недолго существовала никому неизвестная крохотная военная часть, организовали особый, изолированный от всего мира лагерь для приговоренных к смерти. Сюда и свозили со всей страны наиболее злостных преступников, дебоширов и провокаторов, которые не хотели смириться с существующими в тюрьмах строгого режима порядками. Свозили, как считалось, на неминуемую смерть. Сам остров, имеющий условное название Рваная Губа, совсем по себе небольшой, не более десяти километров в самой длинной его части, располагался за Полярным кругом. Почти голый и каменистый, открытый всем ветрам, с виду совершенно неприспособленный ни для каких видов жизни, он, тем не менее, дарил последний приют тем, от которых окончательно и часто вполне справедливо отвернулись и люди, и небеса. Если рассматривать его с высоты птичьего полета, то можно было наблюдать с десяток каменных и деревянных строений. Одни были воздвигнуты еще в ту далекую пору, когда здесь была цивилизация — каменное административное здание, два общежития, технический ангар и склад. Все остальные убогие сооружения, такие, как бараки или жалкое подобие часовни, были сооружены уже позже, руками сосланных сюда смертников. Никакая охрана здесь не предусматривалась. Зеки жили так, как им хотелось, согласно своим неписанным, жестким законам, которые установил в свое время старожил этого места, безмерно гордившийся тем, что прибыл сюда вместе с самой первой партией и на данное время являлся единственным выжившим с тех пор, пахан зоны, имеющий имя Чингиз, а погоняло — Хан. Это был дородный, с виду лет пятидесяти, невысокого роста, мужчина, с восточными чертами лица, весьма широкий в плечах, с непропорционально длинными руками и короткими кривыми ногами, из-за чего вся фигура Хана казалась будто квадратной. Узкие черные глазки на заплывшем жиром лице всегда алчно и злобно блестели, а темные, с заметной проседью, усы, плавно переходили в ладную бородку, носившую на себе следы ежедневных трудов местного парикмахера. С того момента, как Хан попал на остров, все остальные зеки тут же подчинились его авторитету, и он завел здесь жесткие порядки, в основе которых лежали безоговорочные подчинение и сила. Надо сказать, что в отношении быстро скопившегося на острове в изобилии контингента, состоящего из полных отморозков, не поддававшихся никакому перевоспитанию, это было даже к лучшему. Но время шло. Состав населения острова постепенно менялся. Их всегда примерно было около ста человек. Сколько душ умирали, всегда столько же, по итогам предыдущего месяца, сюда и привозили. А местное тихое кладбище постепенно разрасталось вширь. Выживали лишь самые сильные и мудрые. И вскоре часть зеков постепенно начала роптать, недовольная абсолютной властью Хана. Однако, несмотря на все это, Чингиз продолжал держать всю зону за горло своей уверенной и авторитарной рукой, будучи убежден, что никто и никогда не сможет создать ему конкуренцию. Абсолютно никакого сообщения с материком у них не было, ни интернета, ни радио, ни телевидения, ни мобильной связи, ни даже простой почтовой переписки. Ведь родственникам сосланного на остров люда сразу отправлялось короткое послание в виде медицинского протокола, что данный заключенный внезапно скончался от инфаркта. И все было шито-крыто. Благо море здесь не замерзало круглый год. Проходящее невдалеке теплое течение несколько смягчало северный климат, но, надо признаться, совсем незначительно. Первого числа каждого месяца на пристань прибывал катер, на борту которого находились двенадцать вооруженных до зубов вертухаев. И это был самый праздничный день, в который доставлялись новые заключенные — хоть какое-то, довольно убогое, да развлечение, а, также уголь для местной котельной, некоторые предметы обихода и кое-что из продовольствия. Все это поспешно выгружалось на мостки, новые поселенцы бесцеремонно выталкивались на сушу, и древняя посудина, уныло и надрывно тарахтя чихавшим мотором, поспешно отбывала прочь. Зеки, избранные встретить катер, иногда умудрялись впихнуть кому-либо из вертухаев список требуемых для зоны вещей и продуктов, но никто и никогда не выполнял эту заявку. Если просили медикаменты, то привозили резиновых кукол для секса. Надеялись на уголь, а им доставляли сетки для гамаков. Сигареты почти всегда заменялись жевательной резинкой, а простой чай — пачками питьевой соды. Иными словами, зона постоянно и жестоко голодала. В короткие летние месяцы на время прекращались все неурядицы и ссоры, равно, как и абсолютно все работы по обслуживанию лагеря. Все без исключения зеки рьяно бросались на сбор ягод и грибов. В единственном на острове озерце ловилась какая-никакая, хоть и мелкая, но рыба, которую без устали заготавливали — вялили, коптили или просто солили в бочках. Но благодатное и щедрое, хоть и не всегда непогожее, лето быстро заканчивалось, сменяясь промозглостью осени и беспроглядной темнотой и лютыми морозами зимы. Катастрофически не хватало топлива. Бараки, где жили мужики, в ту пору топили лишь раз в день — на ночь. И зеки в чем ходили, в том и спали, только сверху наматывали на себя одеяла и плотно прижимались друг к другу. На этой почве возникали конфликты. Например, мужики из одной части барака как-то оторвали доски с другой стороны помещения, чтобы хоть немного растопить и отогреться у печки. Заявившиеся вскоре из столовой припоздавшие, мигом, по гулявшему по бараку сквозняку, осознали всю несправедливость совершенной подлости и устроили кровавое побоище. Тогда погибло девять заключенных. Но, разве это беда? Первого числа следующего месяца, сколько погибло, ровно столько и привезли. Появление новеньких являлось для местных одновременно и большим событием, и развлечением, но иногда оборачивалось бедой. Ведь далеко не все из них сразу соглашались подладиться под местные, уже добрый десяток лет, существующие, порядки. Ломали, конечно, всех, без исключения, даже самых буйных, дерзких и упертых. Но, какой ценой? Опять же, часто через жертвы среди бывалых старожилов. Старожилами здесь считались те, кто продержался на острове более трех лет. Их была примерно половина от всего населения островной зоны. По распоряжению Хана для новеньких выделили специальную комнату в бывшем общежитии, где их примерно с месяц содержали в изоляции, чтобы распознать, кто есть кто и на что способен. За это время, как правило, под давлением старожилов зоны, сполна раскрывалась вся их подноготная, после чего заключенный, получив свою «масть», на полных правах выпускался в поселение и занимал в нем свою определенную нишу в сложившейся годами иерархии. Однако, существовала категория лиц, которых сразу опускали. В их число входили насильники несовершеннолетних, убийцы беременных женщин или же малолетних детей. Любого зека, попавшего сюда, прежде всего расспрашивали о его профессиональных навыках. Зона постоянно и остро ощущала недостаток специалистов во всех сферах деятельности, начиная от простого парикмахера, портного, повара, слесаря и заканчивая медиком или же инженером. Люди, хоть в чем-то разбирающиеся и что-то умеющие, могли избежать позорной участи быть опущенными, в виду востребованности их специальности. Но, увы, среди матерых преступников «спецов» попадалось очень немного. Педерастия на острове была в законе и процветала. Многие заключенные, зная, что им никогда отсюда не выбраться, отбрасывали все условности и заводили себе «грелку». Ну, а что они там делали, когда грелись, это уж никого не касалось. Некоторые даже создавали между собой подобие семьи, отгораживая в бараке куском рваной простыни свои койки от других и организуя себе «райский уголок». Остальные на это все смотрели снисходительно, и к ним особенно никто не цеплялся. Существовала, также, особая, низшая каста рабочих «петухов», обязанных обслуживать любого, кто способен заплатить. Цена очка оценивалась в сигарету, или шоколадную конфету, в брикет китайской вермишели, или четверти лимона, ну, в общем, как правило, в вещах крайне ценных и остродефицитных в здешних условиях. Имелись и «петухи», так называемого, высшего полета. Конечно, в этой зоне было маловато молодых и миловидных парней. Но те единицы, которые были, состояли в постоянных и неприкосновенных фаворитах при местных зеках, имеющих большой авторитет, и обслуживали только их. Все «петухи» проживали в отдельном бараке, за исключением тех, кто жил в так называемой семье. Зеки высших каст тоже делились на свои «масти». Самые авторитетные из них — «блатные», или по-иному «черные», занимали номера в «гостинице» — бывшем здании общежития, остальные, в основном «мужики», или «серые», кое-как размещались в бараках, хоть и без особого комфорта, но в вполне терпимых условиях. В общем, на зоне было все отлажено и утверждено на веки вечные, когда, в один прекрасный день, на катере, вместе с очередной партией питьевой соды вместо сахара, лекарственного препарата сенаде, известного своим слабительным эффектом, вместо активированного угля, ящиком новогодних открыток, присланных, очевидно, вместо заказанных книг, рулоном медицинской клеенки, заменяющим заказанные марлю и простыни, и двадцатью мешками заметно попахивающих плесенью, отрубей, вместо особо остро требующейся муки, на остров к ним прибыл широко известный в уголовных кругах на материке молодой авторитет по имени Сашка-Бизон. Погоняло этого авторитета вполне оправдывалось его весьма колоритной внешностью. Это был огроменный мужичара лет сорока, двухметрового роста, с гладко выбритым черепом, выпуклым лбом и, в ощутимый довесок к этому всему, внушительными, словно вздувшими мускулами бицепсов-трицепсов. А самым неприятным для Хана оказалось открытие, что Бизон этот, конечно же, являлся серийным убийцей! Но, кого же именно? Самих полицейских! На счету у Сашки-Бизона их было ровно девять душ! Конечно, ни в какую карантинную камеру его не поместили. Несколько особо недоброжелательно настроенных к Хану авторитетных мужиков тут же быстренько освободили для Бизона номер в гостинице, где, впрочем, молодой пахан долго не задержался. Вскоре он переехал в обычный барак и занял в нем уютный уголок, наспех сколотив себе хлипкую перегородку из картона. Первый год Бизон ходил вполне тихо и мирно, будто бы согласный с властью Хана, однако, вскоре, принялся во всю показывать характер и сколачивать собственное окружение в среде зеков! Например, Сашка, в отличии от пахана зоны, Чингиза, никогда не требовал себе отдельно приготовленной еды, он всегда питался вместе со всеми в общей столовой. Лишь вечером, под игру в карты, нарды или домино, ему традиционно подавали чифир, поджаренный хлеб и сгущенку. Но учитывалось и то, что все это съедалось в компании с играющими с ним, другими мужиками! В отличии от Хана, он никогда не отжирал в одиночестве, тайком брюхо! Вскоре заметили, что именно Сашка-Бизон успешнее всех проводил переговоры с вертухаями с катера. Часто после беседы с ним на следующий месяц на остров привозили именно то, что требовалось. Каким образом это ему удавалось — для всех оставалось полной загадкой. Особую славу снискал молодой авторитет своими взглядами на демократию в зоне. Например, он считал, что все значимые должности, такие, как, хлеборез, аптекарь, кладовщик, заведующие различными подразделениями, должны быть не блатными, распределяемыми среди заключенных Ханом, а быть выборными. И назначаться на эти должности должны были особо доверенные зеки за результатами голосования заключенных, имевших право голоса на общей сходке. Весть об этой позиции Бизона окончательно вывела пахана зоны Хана из себя. С тех пор они пребывали в смертельной вражде, которая иногда приукрашивалась тщательно инсценированным и недолгим перемирием. Зона практически раскололась на две части. Одна часть мужиков поддерживала старые порядки, а другая — спала и видела паханом перспективного, более молодого, сильного и гибкого умом Бизона. Кстати, первых можно было без труда отличить от вторых по наиболее сбитой и упитанной комплекции их тел и румяному цвету лица. Сторонники Чингиза гораздо лучше питались, занимали на острове почти все значительные должности и имели привилегии. И вот, уже без малого три года, им приходилось сосуществовать здесь, без конца интригуя против друг друга, питаясь взаимной ненавистью и переманивая любыми способами зеков с одной стороны на другую. И никто в целом мире не подозревал ни о самом существовании этой зоны, ни о том, какие страсти в ней кипели. Горячая зона в вечной мерзлоте. До одного берега двести километров, до другого, ближайшего — сто пятьдесят. Так и жили они от лета до зимы, от зимы до лета, от катера до катера, как могли. Пекли хлеб из прогорклых отрубей, ловили рыбу, играли в азартные игры, трахали резиновых баб, имели местных «петухов», писали дневники или мемуары, сходили с ума и потихоньку заполняли местное кладбище, которое каждый месяц принимало в свои объятия новых нелюдей.