Горячая зона

С того самого часа, как Бизон узнал об изнасиловании Лешки, мужик не находил себе места. Он сидел, удрученно обхватив руками свою голову. Были бы волосы — выдрал бы их! Но, на беду или счастье, голова его была обрита, и поэтому он просто беспощадно все это время терзал свои собственные уши, которые к тому времени стали совсем пунцовыми. Периодически он вскакивал и, словно гончий пес, скрипя зубами от ярости, начинал наматывать круги по комнате. — Я — идиот! — стонал и рычал он. — Где была моя башка? Какого хуя я его от себя отпустил??? Шмель, который все это время присутствовал тут же, уже не знал, как и какими словами урезонить мужика и вернуть ему относительное душевное равновесие. — Саш, ну не мог бы ты все равно постоянно при себе его держать! — время от времени вставлял он. — Лешка был отдан Сэму. Они по-любому его бы трахнули! — Я убью этого поганого негра!!! — с этим криком Бизон в очередной раз бросился к двери, где опять столкнулся с выскочившим ему наперерез Шмелем. — Тихо ты! Успокойся! — прикрикнул на мужика молодой авторитет. — Своими выходками все дело испортишь! Что случилось, того уже не исправить, согласись с этим. А сейчас как раз все идет по нашему с тобой плану. Я с самого утра уже переговорил с Семой. Либо старикан приведет Студента тебе под порог, или же выйдет так, как мы с тобой задумали. Так что, сиди тихо, бешеный ты хрен! И Сашка-Бизон вновь вминался пятой точкою в койку и хватался за свои многострадальные уши, в очередной попытке оторвать их от головы. На душе у него было так муторно и гадко, что просто не передать. До того пекло, что он готов был завыть волком. Да и, действительно, выл, стонал от бессильной ненависти к Сэму и самому себе, по другому уже не скажешь! Особенно потрясло его крайнее отвращение в глазах у Лешки, когда он сам, не выдержав, как последний идиот, побежал проведать юношу к петушиному бараку. И тогда все без исключения опущенные зоны сполна наслаждались произошедшей между ними скандальной сценой! «Аревуар»! Вот, что он услышал!!! И с того момента Сашка не сомневался, что это самое страшное ругательство, какое только могло быть. Скорее всего, настолько оскорбительное, что о смысле этого слова он даже не смел поинтересоваться у своего сламщика! — Все у нас получится, — заверил его Шмель, снизив тон. — Поверь мне и успокойся. Я ведь не лыком шит. Нигера с самого утра в лагере нет. Он ушел в лес проверить свой летний шалаш.* Так что, нам никто не сможет помешать. Сиди тут и жди! Бизон в очередной раз яростно скрипнул зубами и кивнул. В это время в дверь к ним постучали. — Кто? — настороженно спросил Сергей-Шмель. — Это я, — скороговоркой доложил ему Юки-Китаец. — Все, они пошли к сортиру! — Отлично. Ты тогда, как мы и договаривались, тусуйся где-нибудь невдалеке, до моего сигнала, а я уже туда иду. Взглянув на Бизона и удостоверившись, что тот от нахлынувшей страсти практически невменяем, молодой мужчина горестно покачал головой и, с тяжким вздохом, вышел из его комнаты, направившись в сторону мужицкого сортира. Впрочем, покинув здание общежития, он значительно умерил свой шаг. Словно беззаботно прогуливаясь, блаженно щурясь на майском солнышке, Шмель засунул руки в широкие карманы штанов, всем своим видом сигнализируя о том, что появился в нужном месте совершенно случайно. Издалека он цепким взглядом приметил, что возле сортира уже находились старший петух Семыч, сам Студент, а также еще трое авторитетных мужиков — Барон, Огурец и Кривой. Последние трое имели репутацию решительных активов. Самодовольно усмехнувшись, Шмель, не спеша, к ним приблизился. — Что за съезд говномесов? — оглушительно гаркнул он. — О чем тут у вас базар? Вся компания дружно вздрогнула, опасливо на него озираясь. Но тут вперед, как и ожидалось, выскочил Барон, неопрятный мужчина лет тридцати пяти, который в прошлой жизни, до этого острова, действительно был цыганским бароном, а особое направление сюда заимел, так как ко всему этому, являлся еще и наркобароном! — А ты, хуй, куда прешься! — не на шутку вызверился Барон на Шмеля. — Поналетели, словно мухи на говно! Я это очко еще с самого утра застолбил! Катись нахуй!!! Сема, подтверди! — Так-то оно так, — невнятно забормотал старший петух. — Но, на данный момент, паренек является марусей самого Сэма! А марусю, как нам всем известно, никому заказывать нельзя. — Верно, верно! — азартно загалдели Огурец и Кривой, которых Шмель сам еще ранее поставил в известность, что Студент решится пойти в свободные петухи. К слову сказать о раскладе позиций — Барон находился на стороне Хана, но при этом жестко конкурировал с Сэмом, справедливо полагая, что именно он наиболее достоин быть сламщиком пахана. Поэтому выебать марусю нигера он считал делом своей чести, оскорбленный тем, что пахан в свое время выбрал кулаки Сэма, а не мозг Барона. Мужчина, имеющий погоняло Кривой, имел действительно асимметричное и изуродованное лицо, но прозвище свое получил элементарно за то, что имел кривой, словно изогнутый крючком, член, который доставлял этому любителю тугих задниц множество проблем. Кривой являлся безоговорочным сторонником Бизона и уже много лет бессменным сламщиком самого смотрящего зоной — всеми уважаемого мужика Сифона. Огурец же получил свою кличку за нестандартную форму черепа. Лицо его было узким, но кверху голова неестественно удлинялась, подобно головному убору египетских фараонов. Этот мужик пока занимал зыбкую, нейтральную позицию, временами подмазывая под свою выгоду и тем, и другим. И вот, они все, согласно планам Бизона и Шмеля, столкнулись возле мужицкого сортира в споре за тугое очко симпатичного юноши, которое все еще пока считалось совсем свежим. — Да я просто шел отлить, — добродушно хохотнул Шмель, с таким видом, словно до всего происходящего ему не было ровно никакого дела. — Тогда и съебись отсюда, от греха! — яростно гаркнул на него приборзевший и пылающий страстью Барон. Сергей, сделав вид, что направился к туалету, при этих словах вдруг резко притормозил и круто развернулся, низко и протяжно выговорив: — Так… А я не понял… Почему это я — съебись? Тебе, что? Рожа моя не нравится? Зная не понаслышке, каким отчаянным убийцей являлся в атаке разъяренный Шмель, Барон тут же отступил на шаг назад и заискивающе заюлил: — Да нет. Просто мы тут… Еще с утра занимали… — А, так тут спор? — оживился Сергей, задорно вскинув подбородок, будто бы ничего не предполагая, и простодушно поинтересовался. — И где же сам товар? — Так вот он, ебт! — кивнул Кривой, указывая ему на мертвецки бледного Алексея, который все это время безуспешно пытался укрыться за спиной у старшего петуха. — А? — еще громче произнес Шмель, привлекая внимание проходящего мимо народа. — Так вы очко тут покупаете? К тому времени у мужицкого сортира начали собираться жадные до зрелищ и любых происшествий другие зеки. Они возбужденно между собой переговаривались о причине стихийно возникшей сходки и тут же принимали либо сторону Сэма, либо же считали, что нигер обошелся со Студентом несправедливо, и требовали немедленно возмездия. — А почему ты, Студент, решил расстаться с Сэмом? — произнес заранее уговоренную фразу Кривой, мельком кивнув при этом Шмелю. — Ведь ты же сейчас, вроде, нигера «жена»? — А потому, — тут же бойко встрял в разговор Семыч, — что Сэм и Хан его изнасиловали, напихали хуев своих в рот и жопу, а потом, даже не дав глотнуть воды, выбросили на пол в петушиный барак! Разве так поступают с марусей, мужики? Сами посудите! — А ты кто тут такой? — тут же набросились на старика несколько мужиков, ходящих под Ханом. — Не тебя спросили! Пусть Студентик сам за себя все расскажет! Поднялся неистовый галдеж, созданный не менее чем пятью десятками глоток. Казалось, что здесь, возле мужицкой сральни, уже собралась половина населения зоны. А, может, на самом деле, так оно и было! — А я, — гневно брызгая слюной, неожиданно заорал Семыч, перекрикивая всех, — не убивал детей, женщин и стариков! Я кару свою получил, порешив двоих вертухаев, когда бежать пытался в ту зону, куда мужика моего перераспределили! И не вам меня судить! Уже по всем статьям сто раз осужден! И в петушиных делах я кое-что, да понимаю! Не один год ходил «женой» и не при одном авторитете! Или кто вместо меня в старшие петухи захотел? Может, мое место кому-то из вас, дорогие мужички, сладким показалось??? Мужики, услышав это, резко притихли, и Семыч, заговорнически переглянувшись со Шмелем, продолжил заранее оговоренную игру. — Коль за дырку парня развернулся спор, — невозмутимо провозгласил он самым торжественным тоном, — то я назначаю первоначальную ставку! Один кусок туалетного мыла!!! И тут поднялись неистовые ор и ругань! Прихлебатели Хана напирали, а сторонники Бизона весьма агрессивно огрызались. — Да ты, что? — срывая глотку, в запале орал Барон. — Совсем охуел, старый хрен? Откуда у нас может быть туалетное мыло??? Нам его сюда не привозят!!! — Два куска! — величаво выкрикнул вдруг кто-то из толпы. — Я сейчас умру, — пробормотал Лешка, качнувшись и припадая подбородком на плечо Семыча. — Это все — страшный сон… — Уймись! — шикнул на него старикан. — Твоя судьба сейчас решается!!! Помалкивай и не мешай. Так! Два куска! Кто больше? — Три! — завопил Огурец, совершенно не соображая, где можно их раздобыть, но, зато уже отлично представляя, как же сладко будет трахать этого хрупкого белокурого юношу в его узкую задницу. — Три куска!!! — Пять! — в запале гаркнул Барон. Он с надеждой окинул взглядом нескольких своих сламщиков, но те, все без исключения, стыдливо отвели от него глаза в сторону. — Пять — и немедленно, сюда нам на представу! — старческим, дребезжащим голосом выкрикнул Семыч, в этот момент сполна осознавая подлинное величие и важность своей миссии. — Пять — один раз! Пять — два раза! Пять — три раза… — Черт, у меня их нету! — с горечью, ожесточенно сознался Барон. А сделал он это потому, что подобный обман карался на их зоне неминуемой смертью, которая приравнивалась к крысятничеству — воровству у своих, или же к неуплате карточного долга. — Нету! — еще громче, с отчаянием в голосе, проорал Барон и тут же возмутился. — И откуда взялась такая ставка, интересно? Почему именно это гребаное туалетное мыло? Почему, к примеру, не тушенка или печенье? — Нет, давайте всю тушенку, имеющуюся в зоне, в петушином бараке соберем! — резонно возразил Семыч, придерживая за локоть готового рухнуть в обморок Лешку. — Итак… Три куска туалетного мыла, мужички! И сладкая, тугая дырочка красивого блондинчика — ваша! Три куска — раз! Три куска- два! Три куска — тр… — Пять! — заорал Хан, врезаясь в собравшуюся толпу. — На что спорим? Чего три куска? — На туалетное мыло, — тут же услужливо подсказал ему один из его лизоблюдов. — Пять! — хорохорясь, еще громче гаркнул пахан. — И все, закончен бал! — Принеси, — с хитринкой во взгляде потребовал Семыч. — Сюда и сейчас! — Что значит, принеси? — возмутился Хан, выпячивая свой объемный живот. — Кто ты такой, петух? Я — пахан зоны! Что хочу, то и делаю! Но тут неожиданно возмущенно загалдели все мужики, вне зависимости, были ли они гомосексуалистами, или нет, принадлежали ли к клану пахана или же нет. Просто многим было обидно, что Хан этой ночью уже имел этого паренька, а сейчас нацеливался на него вновь, а всем остальным просто была охота поглазеть, как же выглядит воочию этот клад из пяти кусков душистого мыла! — Не орите! — величественным тоном пресек все терки Хан и царственно кивнул тусовавшемуся возле него Питу. — Беги, Петя, принеси сюда пять кусков мыла! — А… — бледнея и отступая, пробормотал парень. — Где их взять? Ведь у меня их нету!!! — Как это — нету??? — оглушительно, уже не сдерживая эмоций и не стесняясь мужиков, заорал на него Хан. — Ведь я тебе, падле такой, отдал недавно целых десять кусков??? Куда ты, тварь жирная, их дел??? — Так, я… — гнусаво всхлипнул Пит, вытирая потекшие с перепуга из носа сопли рукавом. — На сахарочек их променял… — Кому променял, уебище ты поганое? — не в силах сдерживать себя, продолжал орать пахан. — Так. Вот, ему!!! Пит кивнул в сторону старшего петуха Семыча. Тот, храня достоинство, с самым серьезным видом кивнул, подтверждая слова молодого петуха, а потом невозмутимо продолжил торг: — Итак. Три куска — раз! Три куска… — Три с половиной! — ясным и звонким голосом произнес Шмель, который все это время молчаливо терся позади всей толпы. — Три с половиной — раз! Три с половиной — два! Три с половиной… Три!!! Продано! Мыло — прошу в студию!!! Семыч обтер рукой влажный лоб, уже не обращая внимания, что на нем буквально повис бедный Лешка. Старик недовольным движением плеча встряхнул его. — Пойдешь вот с этим мужиком, — сухо распорядился он, указывая Лешке на Шмеля. Тем временем, Юки быстро принес и положил к ногам Семыча на землю четыре запечатанных куска мыла. По требованию мужиков половина из них была тот час открыта, и зеки, жадно втягивая в себя ароматный и удушливый запах цветущей сирени, дивились. — И в самом деле! Как пахнет! Ух, отцы всегда все самое хорошее забирают! Семыч незаметно кивнул головой Шмелю и пошаркал ногами в сторону петушиного барака с видом уставшего человека, сполна исполнившего свою почетную миссию. А Шмель, ухватив едва вменяемого Алешку за плечо, бесцеремонно поволок его в сторону общежития, довольно похохатывая, со словами: — Опять тебе повезло, идиот! Надеюсь, что ты уже разработал свою дырку? Поверь, это будет совершенно не лишним! Нужно ведь уметь не только брать, но и давать! Понял, дурачина? Юки, который спешил за ними, сиял широкой улыбкой, но Алексей этого не видел. Он помнил только, что перед ним распахнулась дверь, и его затолкнули внутрь комнаты. — Как мы и договаривались, он — твой! — торжествующе изрек Шмель, подталкивая парня к мужику. Алексей рассеянно поднял взгляд и в ужасе узрел стоявшего перед ним во весь рост, мрачно усмехающегося Сашку-Бизона. Тот заволок юношу в комнату и плотно закрыл дверь перед самым носом своего сламщика, благодарно ему кивнув. — Ну, что, Лешик, — обратился он к парню. — Надо полагать, тебе понятно, что романтика и брачные игры закончились. Не знаю, нравлюсь я тебе или нет — твои проблемы, но я не собираюсь допустить, чтобы тебя вся зона драла. Драть буду я один. Усек? Алексей ошарашенный тем, что Шмель привел его к Бизону, да и вообще всей ситуацией, в ходе которой его продали за мыло, тяжело дышал, не зная, что ему ответить, да и его согласия, похоже, никто особо и не спрашивал. Однако в душе парня вновь взбунтовались поруганная гордость и горькая обида. Поэтому он нашел в себе силы вскинуть голову, посмотреть мужику и глаза и отчетливо произнести: — Нет!