Мужская ревность: причины и последствия (другие герои-другая история)

Любовь — недуг. Моя душа больна Томительной, неутолимой жаждой. (У. Шекспир, сон. 147)

      Плотные шторы на окне — надежный форпост для вечернего гула мерцающего Лондона. Где-то там, очень близко, но так беспорядочно далеко плазмой струится по городским венам уличный поток машин. В хаотично сплетенных сосудах тупиков и переулков плывут торопливыми красными тельцами усталые люди, а параллельно — белыми — их мысли. Никто не нарушает счастье и покой за портьерами старого дома на улице Пекарей.       Полумрак комнаты заботливо обнимал двух мужчин у детской кроватки. Трогательно окутывал мягким светом ночника, стоящим на старомодной прикроватной тумбе.       Тишина, вязкая и тугая, что свила себе клокастое гнездо в их квартире за последние пару дней, сгинула прочь. На смену пришла другая тишина: трепетная, желанная, полная подрагивающего и нетерпеливого сияния. Только едва слышные дыхания чувственно вальсировали в вечерней полутьме.       Три дыхания…       Сонное детское. Спокойное и умиротворенное: белокурая девочка тихонько посапывала в колыбели, улыбаясь своим волшебным снам.       Усталое и задумчивое. Невысокого роста мужчина с сединой в волосах. Джон был совсем не стар, просто его жизнь была похожа на слепую старуху: спотыкалась, падала, разбивалась в кровь, оставляя в его душе и на теле кровящие отметины.       Возбужденное и частое. Высокий, ладный, кудрявый. Всю жизнь лелеющий свою независимость и эгоизм, ставивший на божественный Олимп свою гениальность и непревзойденность — Шерлок. Сейчас он с трудом сдерживал радость от встречи с любимым и затаивал дыхание. Смотрел до боли в глазах на такое родное уставшее лицо Джона. Всматривался в каждую морщинку, что лучиками у глаз. В жесткие упрямые губы. В упавшую на лоб прядь так рано поседевших волос. Шерлок с трепетом ловил его улыбку, тянулся к его теплу… и не смел двинуться с места.       Блистающий и эгоцентричный активный социопат. Когда-то он, как лучший кобель породы, позировал в свете софитов и деланно бесился от назойливого внимания. Метался первобытным дикарём по комнате, изнывая от скуки и безделья. Палил в стену из пистолета, глуша грохочущий механизм генератора идей в своей голове.       Что с ним случилось?       Когда он стал преданной дворовой псиной, ждущей драгоценных минут рядом со своим человеком? Когда вся его надменность и пафос отошли в тень, а истинным благом стало прильнуть к рукам хозяина, раствориться в ласке и забыться, свернувшись счастливым клубком у его ног.       Три дыхания и три четверти часа.       Целых три четверти часа, чтобы подняться в бывшую спальную комнату Джона, с недавних пор ставшую детской. Раздеть сонного ребенка, напоить ее водой из бутылочки и дождаться, когда она крепко уснет.       Три мучительных четверти часа, в которые нетерпеливый Шерлок ужом вился вокруг Ватсона и путался в бесполезных попытках помочь. Джон устало улыбался, вслушиваясь в увлеченное сопение Шерлока, жадно втягивал его такой родной запах и понимал до дрожи в руках, как скучал. Терпеливым гурманом оттягивал вожделенный десерт — послушного, жадного и голодного до ласки Шерлока в своих руках на прохладных простынях.       Джону нравилось, как Шерлок бестолково мечется по комнате в надежде найти нужную пижаму для Рози, плюшевого медвежонка и упаковку влажных салфеток. Все его стремления терпели ожидаемый провал, а хаотичные, но, слава Создателю, весьма тихие движения заканчивались ничем. — Шерлок, ты видишь, но не наблюдаешь? — пошутил Ватсон и услышал в ответ шипение рассерженного кота: вероятно, собственная никчемность Шерлока раздражала. — Прости… Улики рядом с трупом искать гораздо проще!  — Безусловно! Лужи крови и следы на асфальте гораздо заметнее, чем детская пижама с Микки Маусом в верхнем ящике комода. — Не делай из меня идиота! Я просто не успел там посмотреть — это же не внутренний карман верхней одежды убитого… — Шерлок вызывающе вздернул подбородок и гордо расправил плечи. — Конечно, милый. Только не сердись. Ты становишься невозможно красивым, и я бы с огромным удовольствием завалил тебя на полу, но… — У Рози должно быть правильное воспитание. Боюсь, что даже рассказ о пестиках и тычинках — рановато для ее возраста, — Шерлок прятал улыбку в уголках губ. — Наконец-то мы пришли к консенсусу в воспитании ребенка, — Джон выставил указательный палец в сторону Шерлока. — Но позже мы поговорим о теме полового развития. — Только поговорим? — Шерлок вопросительно изогнул бровь и одним шагом оказался рядом. Притянул к себе Джона и горячо зашептал в теплую родную макушку. — К черту половое воспитание! Я готов пересказать тебе наизусть труды Мишеля Фуко об «Истории сексуальности»*.       Сухие губы как крылья испуганной бабочки: касаются легко, невесомо. Только след от них, как от языков пламени: кожа горит, удушливая волна обдает жаром, и сердце молотит на разрыв. Гонит вязкую кровь толчками до звона в ушах.       Джон покачнулся — казалось, дрогнул пол под ногами, и медленно поплыло все вокруг. Обмяк в крепких руках Шерлока и почти не дыша вслушивался в его похожее на бред болезненное бормотание. Плавился в поцелуях жадного, ошалевшего мотылька, который продолжал нести такую сладкую порочную чушь: — Первый том я перескажу тебе, пока буду вколачиваться в твой охренительный зад в гостиной. А потом затащу тебя в спальню, опрокину на спину и буду медленно брать тебя сверху, трогать тебя везде, ласкать тебя везде и пересказывать второй том этого выдающегося труда великого философа современности. А еще будет третий том — хочу взять тебя глубоко, в горло… Захлебываться тобой, высасывать до последней капли. Я хочу вывернуть тебя наизнанку, я так скучал по твоей тесноте… — Надеюсь, эти труды достаточно велики, чтобы… основательно проникнуть в тему? — Джон не узнал своего хриплого голоса. — Основательно проникнуть? — Шерлок мазнул языком по его шее и прикусил мочку уха. — Не волнуйся, я тебя хорошо подготовлю… для проникновения великих трудов.       Джон собрал все силы, чтобы чуть отстраниться и посмотреть ему в лицо. Даже сумрак комнаты не скрыл сверкающего безумия в глазах Шерлока. Алые пятна пылали на острых скулах, полуоткрытые припухшие губы молили о поцелуе, высокий лоб покрывала испарина. «Господи правый! Неужели я действительно святой, если ты дал мне этого Ангела?» — подумал Джон, притянул Шерлока к себе за шею и накрыл его рот своим. Вылизывал его покорность изнутри. Скользил по нёбу, втягивал и посасывал язык. Шалел от предвкушения длинной, полной блаженной истомы ночи.       Наконец он с трудом оторвался от губ Шерлока: — Я так хочу в тебя, что сейчас сдохну… — А я снова готов кончить тебе кулак…       Улыбка Шерлока — трогательная и детская. Зацеловать, зализать докрасна эти невероятной красоты губы. Но Джон бросает: — Нужно принять душ. Хочется чистоты перед погружением в философию. — Мне показалось, что философия будет погружаться в тебя? — от Джона не ускользнул легкий оттенок разочарования. Он нежно поцеловал у Шерлока впадинку между ключицами и прошептал: — У нас впереди целая ночь…

****

      Джон, ударившись о невидимую стену, замер в дверях гостиной. Его глаза от удивления стали огромными, рот приоткрылся, и он издал странный пугающий звук. Повторить его на «бис» он никогда бы не смог.       Это было похоже на неумелое соитие «вау» и «оу» с добавлением лубриканта «блядь…». Джон выдохнул адский замес тихо, полушепотом, словно спящая в соседней комнате дочь могла его услышать.       Он привалился к косяку не в силах переступить порог. Его брови, сложившиеся в домики с причудливыми крышами-шале, взметнулись вверх и залипли намертво почти у линии роста волос.       Ошарашенный взгляд Джона неторопливо блуждал по потолку, где празднично парили надувные шедевры детектива. Потом его синий взор благоговейно пристыл к резиновым цветам, задержался на них пару минут и наконец обратился к сиянию в углу дивана. Оно мерцало, лучезарно отплясывало на странных геральдических обоях и всполохами тянулось к нему навстречу — гордость Шерлока светилась по всему его силуэту огнями Святого Эльма**.       Перед Джоном сидел на диване вытянутый в струну ботаник-отличник на уроке математики: сложенные ладони на сомкнутых коленях и шумное, нетерпеливое сопение.       Джон сделал невероятное усилие, чтобы собраться, и протянул, тщательно подбирая слова: — Ше-ер-ло-ок, пора завязывать с экспериментами. Ты вывел породу членообразных пчё-ёл… — и, озадаченно взъерошив макушку, добавил. — Все же не следует оставлять тебя одного.       Шерлок посмотрел на потолок и обмер: он вдруг понял наконец, на что были похожи его детища.       На небе гостиной мирно паслось стадо желто-полосатых надувных членов с белыми презервативо-подобными крыльями. От стыда Шерлок был готов провалиться ко всем чертям и укрыться под стенами города Дита недалеко от горючих песков седьмого круга***. Так, чтобы сам Минотавр налил ему тепленького молочка и сказал ласково: «Парень, ты обделался, конечно, но идея была неплоха! Лучше бы ты крутил салфетки — Сиднейская опера сегодня в тренде!»       Джон изо всех сил старался не смотреть на Шерлока. Один взгляд, и его разорвало бы от смеха.       Шерлок простонал раненым оленем, как подкошенный сноп, упал на диван и накрыл голову подушкой. Через мгновение он уже лежал ничком, скрестив длинные босые ступни, плечи его вздрагивали, и Джон испуганно подумал, что тот плачет. «Блядь, я идиот! Как я мог его обидеть, он так старался! Мой мальчик…»       Он метнулся к дивану и заботливо накрыл Шерлока пледом. Опустился на колени, успокаивая, гладил по спине и, наконец, сделал попытку утешить рыдающего творца: — Прости меня, Шерлок… Я такой грубиян! Твои пчёлы прекрасны! А какие удивительные цветы! Меня только одно интересует: ты что-то принимал сегодня? Ну… я имею в виду…       Шерлок взвыл в голос: раненый олень отдавал Богу душу весьма драматично. Попытка была кривая, и Джон решительно дал себе второй шанс:  — Ну, послушай, милый, все не так плохо на самом деле. Я понимаю, что ты скучал, твоя тоска и одиночество были мучительны. Я готов простить тебя за несдержанное обещание отказаться от всякой барбитуры на ночь… Я предупреждал, что твой мозг работает уникально, и, вероятно, сонник дал побочный эффект. Ну как иначе можно объяснить этот ужас под потолком в нашей гостиной? Кстати, так что ты принял, Шерлок? — Я принимал… Да, блядь, я принимал! Я принимал желаемое за действительное! — Шерлок давился хохотом, изо всех сил стараясь убавить громкость своей истерики. Глаза были влажные от слез, а скулы лихорадочно пылали. Он со стоном сел и, обняв подушку, прижал ее к животу. — Джо-о-н … Я убил на эти летающие члены половину дня! Я — гениальный конструктор!       Джон в замешательстве скользнул языком по пересохшим губам. Такого поворота он не ожидал. — Думаю, в следующий раз у тебя обязательно получится, — он изо всех сил старался быть серьезным и проявлять участие. Выходило отвратительно — смех начинал душить. Но он сделал глубокий вдох и добавил: — Может, нам купить Лего? У тебя будет возможность развивать мелкую моторику и…       Договорить ему не дали.       Шерлок пригвоздил его к полу уничтожающим взглядом и прошипел, стиснув зубы от злости: — Засунь свое долбанное Лего себе в долбанную задницу!       Джон парировал мгновенно: — Не могу, к сожалению. Мне нужно уместить там три тома какой-то философии…       Шерлок удивленно изогнул бровь и, чуть отвернувшись, покосился на Джона:  — Три тома?! Ты уверен?       На капризных губах блуждала улыбка заговорщика, а глаза щурились от предвкушения удовольствия. — Я готов впихнуть туда даже многотомник Дюма-отца, лишь бы ты был счастлив… — Джон сиял, как влюблённый мальчишка: в его взгляде плескались безбрежным морем обожание и восхищение. — Оу! Для этого нам придется не выходить из спальной … — Шерлок задумался, подняв взор к потолку. Летающие члены его уже не впечатляли. Все мысли были уже там, за плотными портьерами, в их широкой удобной кровати.       Джон не стал дожидаться предположений и вычислений. Он поднялся с пола, сел верхом на колени Шерлока и начал его целовать. Неторопливо и нежно. Шерлок ответил сразу. Ему не нужны были легкие и воздушные касания. Он устал от эфемерности и фантазий — он хотел чувствовать Джона, владеть им, ощущать кожей упругие мышцы, не глядя предугадывать каждое их движение и покорно отдаваться в плен сухих, таких надежных ладоней. Шерлок выплескивал в своем поцелуе все, что выстрадал в прошедшие пару дней: мольбы о прощении за глупую ревность, за инфантилизм и эгоизм. Втягивал его язык, прикусывал его губы и выстанывал Джону в рот свое пугающее одиночество ночей. У Джона немело в паху — он шалел от настойчивого языка и обрушившейся на него так внезапно тоски и безнадёги. Хотелось спрятать такое гибкое, послушное тело Шерлока от страданий у себя на груди. Укрыть от мучений и темноты, согреть дыханием и рухнуть на колени, вымаливая прощение за такую ненужную, глупо предоставленную ему свободу. Хотелось вылизывать его дрожащее тело до исступления, ловить взглядом разъезжающиеся в стороны почти по-кошачьи огромные зрачки и глушить ртом финальный вскрик, сотрясаясь в долгожданном оргазме.       Впереди была целая ночь и целая жизнь…