Пропасть

Все началось с мелочи — с колдографии Литы Лестрейндж. Ньют понял это уже потом, годы спустя, когда исправлять ошибки было поздно. — Кто это? — негромко спросил Криденс, кивком указав на портрет, стоящий на столе. — Очень красивая леди. В его голосе звучал интерес и словно бы страх — Ньют не всегда различал оттенки человеческих интонаций. В любом случае, это был первый вопрос, который Криденс осмелился задать. До этого он в основном кивал и со всем соглашался. — Это моя школьная подруга, — отозвался Ньют. Криденс посмотрел на него задумчиво, точно ожидая услышать еще что-то. — Мы много лет не виделись, и, если честно, я даже не знаю, где она теперь, — прибавил Ньют, поколебавшись. Он знал, что частенько говорит слишком много — или наоборот, слишком мало. Высчитать идеальное, необходимое количество слов никак не выходило. Криденс склонил голову вбок и коротко спросил: — Зачем тогда? — Зачем… — Ньют нахмурился. — Извини, я не совсем понимаю. — Зачем хранить ее портрет, если вы больше не друзья? Теперь в голосе Криденса звучало искреннее любопытство. Удивительно все же, как он сумел так быстро и безо всякой сторонней помощи превратиться из обрывка темноты в материальное, мыслящее существо. Мыслящее и очень странное, незнакомое, не до конца человеческое. — Я… Я не знаю. — Ньют дернул плечом. — Привычка. — Понимаю. — Криденс закусил губу. — Извините, что я спросил. Строго говоря, чудом было уже то, что он вообще сумел воплотиться в человека. Ньют никогда прежде не слышал о подобном — а он слышал о многом. Пока что было совершенно неясно, что делать с этим чудом дальше. Слишком мало времени прошло с момента, когда Ньют обнаружил, что вместо потолка в его каюте — живая, изменчивая чернота. — Криденс, верно? — заворожено спросил Ньют, и чернота вдруг рухнула вниз, к его ногам. Через некоторое время она превратилась в дрожащего, до смерти испуганного человека. — Я могу чем-нибудь помочь вам, мистер Скамандер? — голос Криденса выдернул из воспоминаний. — Называй меня Ньютом. И не извиняйся, все в порядке. Можешь помочь мне кормить животных, если хочешь. Криденс поспешно кивнул. Он выглядел так, словно предшествующий диалог вытянул из него все силы. — Хочу. Спасибо, что разрешает…. разрешаешь мне помогать, Ньют. — Ну что ты, это тебе спасибо. Ньют подавил желание подойти ближе и погладить Криденса по плечу. Выражать поддержку с помощью прикосновений было легче, чем словами. Однако физический контакт явно пугал Криденса, и нарушать его границы Ньют не решался. Он вел себя так, словно перед ним — раненое, озлобленное животное, нуждающееся в помощи. Это было привычно, это было понятно. Вот только животным Криденс не был. Ньют решил, что подумает об этом позднее. *** Ночью, когда Криденс уснул, Ньют зашел в кабинет, сел за стол и уставился на колдографию. Он делал так почти каждый вечер, если выпадала свободная минутка. Иногда Ньют пересказывал портрету события прошедшего дня, но чаще молча смотрел. Улыбка у Литы с колдографии была такой же задорной и яркой, как и у настоящей Литы в той прежней, полузабытой жизни. Глядя на нее, Ньют и сам начинал улыбаться. Лита исчезла несколько лет назад: по слухам, уехала в Индию исследовать очередного редкого паука и не вернулась. Сначала ее считали пропавшей без вести, затем мертвой, однако Ньют почему-то верил, что Лита жива. Даже странно, что после всего случившегося ему было не все равно. За плечом вдруг раздалось глубокое дыхание. Ньют резко обернулся и ткнулся лбом в пушистую шерсть. — Ты напугал меня, Дугал, — он добродушно улыбнулся и погладил невидимого зверя. Последнее время камуфлори едва показывался: близость обскура явно настораживала его. — Наверное, мне и в самом деле пора убрать эту колдографию. — Ньют небрежно взъерошил волосы. — Все это не имеет смысла. Криденс прав, зачем держать на столе старый портрет. Мы ведь толком даже не общались после той истории, да и… Литу этим не вернуть, в общем-то. Я это понимаю, правда. Ньют впервые по-настоящему задумался о том, что Лита Лестрейндж может быть мертва уже много лет, и эта мысль не вызвала у него ни ужаса, ни отвращения, ни протеста, только отзвук сосущей боли под ребрами. Дугал осторожно коснулся Ньюта лапой — и неожиданно больно царапнул по запястью. Тот зашипел и одернул руку. — Знаешь, нам в школе рассказывали, что суеверные магглы считают, будто невидимый домовой дух предупреждает их об опасности, когда трогает вот так, когтистой лапой. — Ньют рассеянно хмыкнул, рассматривая красные полосы. — Интересно, правда ли это. Ответа не последовало: Дугал совсем исчез. Ньют давно подозревал, что некоторые камуфлори обладают способностью скрываться в пространственных карманах — там, куда волшебникам хода нет. Нужно будет не забыть исследовать этот феномен, надо будет… Ньют встряхнул головой; жизни не хватит, чтобы изучить все, чего хочется. Он обработал припухшие царапины настойкой растопырника и снова вернулся за стол. Улыбка Литы с колдографии показалась вдруг померкшей и усталой. На заднем фоне вместо привычного пейзажа клубилось что-то темное — или это просто мерещилось от усталости. — Так, хватит, — сказал себе Ньют, призвал портрет и, не давая себе возможности передумать, запихнул его в ящик стола. Криденс был прав. Незачем бесконечно держать перед глазами напоминание о том, что давно отболело.