Пропасть

Апрель, 1928 год  Дорогой Криденс, Прости, что давно не писал тебе — в Иудейской пустыне довольно непросто найти сову или другую птицу, способную передать письмо. Как твои дела? Как Тесей? В последнем письме ты писал, что вы совсем поладили. Рад это слышать! Мне очень жаль, что я не смогу приехать в мае — неотложные дела, расскажу при встрече. Встретимся в июне, на свадьбе (надеюсь, Тесей прав, и тебе действительно безопасно появляться в Штатах). Обещаю, что выберу для Тины и Персиваля самого красивого котенка низзла. (свадьба ведь точно в июне?) (приглашение, кажется, кто-то съел, поэтому буду благодарен, если ты напомнишь мне точную дату) Сейчас я нахожусь в Иерусалиме. Здесь довольно прохладно (впрочем, не так, как в Лондоне, конечно же), особенно по вечерам, когда со стороны пустыни дует ветер. Дома построены из золотистого кирпича, и на закате весь город будто бы светится, волшебное зрелище! Воздух пахнет цветущими деревьями, весна в разгаре, и мне как никогда жаль, что я совсем не умею писать красиво. Я бы хотел, чтобы ты своими глазами увидел, как тут прекрасно. Местное министерство магии (оно называется забавно — мисрад ха-кишуф) работает под началом британского министерства. Это как-то связано с маггловской политической ситуацией, но, признаться, я не слишком разбираюсь в подобном. Поначалу они не обрадовались мне, однако нам удалось найти общий язык, и мне позволили использовать министерскую сову, чтобы послать это письмо. Иудейская пустыня великолепна! Разумеется, в первый день я немного обгорел — давно не был на юге и совсем забыл, что следует полностью закрывать не только тело и голову, но и лицо. В последующие дни я был умнее, закутывался в белые тряпки с ног до головы, и издалека бедуины принимали меня за своего. Среди них есть как маги, так и магглы, однако и те и другие живут вместе. Как мне объяснил один из бедуинов-магов, для них это в порядке вещей, ведь маги и магглы — как бы половины одного целого, если я правильно понял его английский. Я видел семью грифонов: они здесь крупнее, чем в Греции. Добрые, общительные звери, совсем не агрессивны. Мне говорили, что если уйти достаточно далеко, то можно встретить сфинкса, и я не поверил — и был неправ! В Иудейской пустыне действительно есть сфинкс, правда, еще молодой, совсем котенок (если так можно выразиться). Ужасно игривое и милое создание, весь день мучило меня глупейшими вопросами навроде: «Отчего небо синее?» или «Почему песок золотой?». Мне очень жаль, что ты не поехал в эту экспедицию со мной. Я очень скучаю. Нет. «Очень» — неподходящее слово. Я безумно скучаю по тебе, Криденс. Иногда по вечерам мне кажется, что я с ума сойду, если не увижу тебя прямо сейчас, если не прикоснусь к тебе. Снотворные зелья помогают, утром становится легче. Ты не думай, я все понимаю: так надо. Нам плохо рядом, тебе и мне. Я все понимаю, я найду управу на свою тоску. Профессор Дамблдор говорил, что со временем станет легче. Знать бы еще, сколько времени должно пройти. Прости меня. Прости за то, что я уехал так быстро. Я ведь раньше всех узнал, что ты пришел в себя, веришь? Я помню этот момент: был поздний вечер, я работал над книгой, прятался от мыслей о тебе, а потом под ребрами будто провернулось что-то острое. И я понял, я почувствовал, что ты здесь. Ты рядом, ты со мной. Было очень больно, и кровь из носа опять пошла, но я был счастлив. Буквально через минуту Тесей позвал меня и сообщил, что ты очнулся. Кажется, он догадался, что я уже знал об этом. Тесей спросил, как я себя чувствую. Соврал, что все в порядке. Я не узнал тебя, когда впервые увидел. Ты был словно незнакомец — посеревший, потерянный. Но рядом со мной тебе становилось лучше, помнишь? Я приходил каждый день. Снова подсел на Животворящий Эликсир в прежних дозах. Потом ты встал на ноги, начал постепенно ходить, но внутри тебя что-то изменилось. Или исчезло. Я старался это вернуть, но, похоже, так и не смог. Потому у меня начались обмороки, и все бы ничего, но Тесей узнал. Он сказал, чтобы я уезжал, что он сам с тобой справится. Я послал его куда подальше и остался. Довольно скоро я перестал спать, совсем. Сначала было терпимо, потом появились галлюцинации, и… И я уехал, никого не предупредив. Наверное, я струсил. В первые дни думал, что умру без тебя, но решил переждать, посмотреть, что будет. Стало легче. Как будто связь между нами ослабла. Тесей написал, что ты в порядке, и он сам тоже в порядке. Потом пришло письмо от профессора Дамблдора, там было много слов, но суть была одна: ты, Криденс, можешь жить без меня. Обрывки обскура больше не нуждаются в питании и не убивают тебя (хотя, конечно, рядом со мной твое восстановление шло быстрее). А вот я сам, кажется, рядом с тобой быть не могу и не смогу. Обскур помнит нашу связь и хочет меня. Хотя с годами может стать лучше. Или не стать. Я ненавижу это, Криденс. Хотя пожалуй, это смешно: твой обскур — вернее, то, что от него осталось — теперь опасен только для меня. Я так скучаю по тебе. Прости за прошлое Рождество. Я не должен был приезжать, и мы не должны были делать то, что сделали. Мерлин, мы ведь даже почти не говорили. Мне стыдно за это. Надеюсь, Тесей ничего не заметил тогда (на сколько мы заперлись в ванной, на пятнадцать минут?). Мне совсем не хочется его огорчать, он ведь думает, что я выздоравливаю от своей зависимости, что мне становится лучше. Правда в том, что лучше мне не становится. То есть, нет, конечно. Лучше становится. Я думаю о тебе далеко не каждый день, и не каждый вечер хочу обнять тебя. Я могу работать, я могу жить в отрыве от тебя, бывают дни, когда я счастлив. Но бывают и такие, в которые я скучаю по тем неделям, когда были только мы с тобой, и больше никого, и мне все равно, что ты убивал меня. Пусть. Я скучаю по нашей связи, по тому, как ты на меня смотрел, по тому, как пахнет твоя кожа. Я скучаю по тебе прежнему. На Рождество ты был другим, и я не могу объяснить, в чем разница. Ты как будто закрылся. Я хочу вернуться в прошлое, туда, где мы были открыты друг другу целиком. Это неправильно, да и невозможно. На Рождество все было не так. На миг мне показалось, что это я хочу, а ты терпишь. Ненавижу об этом думать. Знаешь, я ведь пытался с другими, просто чтобы отвлечься, но не смог. Никого не хочу даже на одну ночь, даже на полчаса. Либо тебя, либо никого. Помнишь моего келпи, Тесея? Теперь я скармливаю ему себя теперешнего. Мне легче, когда я смотрю на это. Наверное, я свихнулся. Да, Гриндевальд снится мне иногда. Следит за мной, а может, ему просто весело меня мучить, не знаю. Безусловно, его идеи я по-прежнему не разделяю, но время от времени мне начинает казаться, будто в чем-то он прав. То, что случилось с тобой, — чудовищно. Это не должно повториться, и если ради того, чтобы спасти таких, как ты, магглы должны узнать о нас — пусть. Пусть знают, пусть живут с этим, пусть боятся, если хотят. Почему их спокойствие должно стоить твоей жизни? Это неправильно, это отвратительно. Это нужно изменить, пусть и не методами Гриндевальда, пусть и мягче, но ТАК НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ. Гриндевальд сказал в одном из снов, будто мы с ним похожи — я ведь тоже меняю мир, пусть и медленно. Он имел в виду мою книгу, которая, как ему кажется, изменит волшебный мир к лучшему. Не знаю. Мне бы хотелось в это верить. Но моя книга — как и любая другая, как и тысячи книг — не спасут тебя. Я тут вот еще что подумал. Наверное, в этом был смысл видения Тесея. В том, что ты, Криденс, останешься с ним. Без меня. Мерлин, как же я по тебе скучаю. Хочу увидеть тебя поскорее и в то же время боюсь, что мы опять сорвемся, и станет только хуже. Последние два месяца я постоянно принимаю Животворящий Эликсир в небольших дозах. Будем надеяться, что поможет. Кстати, руна, которую дала мне Ингрид, почернела после прошлого Рождества. Наверное, отработала свое. Я ее уничтожил. А шарф по-прежнему со мной, согревал меня ночами в пустыне. Пишу, кажется, что-то бессвязное. Разумеется, отправлять тебе не буду. Попробую завтра написать тебе хорошее письмо. Да. Завтра. *** Май, 1928 год Дорогие мои Тесей и Криденс! Простите за долгое молчание. Напомните, пожалуйста, какого числа мы встречаемся в Нью-Йорке. Увы, приглашение съел кто-то из зверей (не надо делать такое лицо, Тесей). Обещаю, что не опоздаю, оденусь подобающе и выберу самого красивого низзла в подарок. Ньют *** Май, 1928 год  Ньют, Ты ужасен. Свадьба семнадцатого июня под Бостоном, штат Массачусетс, встречаемся шестнадцатого в Нью-Йорке. Уверен, что не хочешь порт-ключ? Если уверен, что желаешь снова плыть на корабле, напиши, когда именно тебя ждать. Все очень по тебе соскучились и жаждут встречать в порту. Привет от Криденса. Тесей PS: помни, самого красивого низзла, НЕ самого несчастного! *** Май, 1928 год  Ньют, Я знаю, что Тесей ответил на письмо, но мне хочется написать тебе что-нибудь и от себя. Наверное, это не очень уместно, да и не умею я писать письма. И что мне писать? Что я скучаю? Мне не хочется тебе докучать. Правда в том, что я по-прежнему люблю тебя. Да, внутри меня что-то изменилось, все эмоции, что я испытываю, бледные, серые, но я люблю тебя. У Тесея есть альбом движущихся фотографий, я утащил одну, ту, на которой тебя сфотографировали перед самой войной. Ты выглядишь моложе, но улыбка у тебя такая же, как и теперь. Наверное, нужно вернуть фотографию на место, но пока что я не могу. Мне нужно хоть что-то, напоминающее о тебе. Боюсь забыть твое лицо. Я люблю тебя. Я думаю о тебе, когда просыпаюсь и когда засыпаю. Но, кажется, у меня больше нет того, что тебе нужно. На Рождество мне показалось, что я чем-то разочаровал тебя. Ты так быстро уехал. Наверное, я совсем разучился выражать то, что чувствую, я иногда ощущаю себя мертвым. Мне хочется думать, что я ошибаюсь. Ты всегда слишком быстро уезжаешь. Но я ведь больше не убиваю тебя? Обскур почти исчез. Жалею, что не поехал с тобой. Хотя тебе, наверное, лучше одному. Профессор Дамблдор говорит, что связь между нами может укрепиться, если злоупотреблять близостью, во всех смыслах этого слова. Мне бы очень хотелось знать наверняка, не делаю ли я тебе больно снова. Есть еще кое-что: иногда я забываю. Забываю, где был и что делал, из памяти выпадают целые часы. Но никаких новостей о жертвах и разрушениях нет. Значит, все в порядке, и это не обскур. Это самое главное. Не хочу больше никого убивать. Помнишь пустую руну? Она почернела. Не знаю, что с ней теперь делать. Тесею говорить не буду, как и о том, что я вечно все забываю. Не хочу его беспокоить. Иногда мне снится обскур или что-то подобное: темный клубящийся туман, холод, чей-то негромкий шепот. Хорошо, что такие сны приходят не слишком часто. Тесей сказал не говорить тебе, чтобы был сюрприз, но есть и хорошая (наверное) новость: я не восприимчив к темным артефактам. Это выяснилось случайно — в одной лавке в Косом переулке я дотронулся до Руки Славы, и ничего не случилось. Потом мы поэкспериментировали с другими артефактами, более опасными, и снова не было никакого эффекта. Профессор Дамблдор считает, что обскур и моя личность слишком переплелись, и оттого я стал как будто бы не совсем человеком. По крайней мере, с магической точки зрения. Понятия не имею, какая от этой способности польза. Колдовать я все равно не могу и, скорее всего, никогда не смогу. Но Тесей говорит, что это здорово, что я молодец, что мы придумаем, как это применить. Он как-то сказал, что должен полюбить меня, раз ты, Ньют, любишь меня. Что это его долг. Я сказал, что любовь не может быть долгом. Тесей ответил, что я ничего не понимаю ни в любви, ни в долге. Но мне кажется, что мы как будто подружились. Наверное, потому, что любим одного человека. Если бы я был смелее, то попросил бы тебя взять меня с собой. Но нет, я никогда этого не сделаю, и не только потому, что я трус. Хватит вранья. Все равно я никогда не отправлю это письмо. Сожгу его в камине, чтобы Тесей не прочел. Я знаю, что тебе плохо рядом со мной. Я вру себе, будто не знаю, будто не замечаю, но на самом деле я все понимаю. Я уничтожаю тебя, пусть и не так быстро, как прежде. Я должен тебя отпустить, совсем, навсегда. Если я и в самом деле тебя люблю — а я люблю. Это единственное, что я чувствую наверняка, по-настоящему. Скучаю по тем дням, когда мы не могли уйти друг от друга. Я понимаю, это подло, но я был так счастлив тогда. У меня был ты, я был не один впервые в жизни. А ты был несчастлив, ты умирал, да, я понимаю, ПОНИМАЮ, я плохой человек, и я должен радоваться тому, что теперь ты свободен. Я грешник, но не потому, что делил с тобой постель. Я грешник потому, что любовь не бесчинствует, не ищет своего, не мыслит зла (8), а мне недоступна такая любовь. Иногда я думаю о том, что мы никогда не будем свободными. Надеюсь, что мне не суждена долгая жизнь. Счастливой она все равно не будет, так какой в ней толк. Я ненавижу себя. *** Май, 1928 год  приеду 16 утра встречать не нужно Ньют *** — Ньют! — Куинни подпрыгнула и махнула рукой. — Мы тут, иди к нам! Ньют выдавил из себя улыбку. Он и в самом деле не хотел, чтобы его встречали: все эти социальные условности, встречи и прощания, казались донельзя фальшивыми. Особенно учитывая, что Ньют довольно долго игнорировал письма от сестер Голдштейн. Он отчего-то не мог общаться с ними запросто после всего, что произошло между ним и Криденсом. Эта история словно бы бросала тень на все случившееся в Нью-Йорке и на самого Ньюта тоже. Взаимодействуя с другими, хорошими людьми, он словно бы пачкал их. За спиной Куинни стоял Криденс. Одетый в черное, с отросшими волнистыми волосами, он притягивал взгляд. Ньют мгновенно пожалел о том, что согласился приехать. Даже смотреть на Криденса было мучительно, хоть и сладко. От мысли, что сейчас его придется обнять — так ведь полагается при встрече, разве нет? — сердце забилось чаще. Куинни посмотрела на Ньюта тревожно — разумеется, она не могла не прочесть такие яркие мысли. — Привет. Не нужно было меня встречать, — Ньют раскрыл ей объятия, стараясь не думать о Криденсе и даже не смотреть на него. Разумеется, ничего не вышло. Криденс немного сутулился, точно стесняясь высокого роста и широких плеч, но это совсем его не портило. — Глупости, ты совсем нас не утруждаешь, — с преувеличенной беспечностью отозвалась Куинни, крепко обнимая в ответ. — Если честно, я очень хотела сбежать от Тины. Она ужасно нервничает. Когда она не жалуется на платье, туфли и все на свете вслух, то переживает, что мистер Грейвз передумает в последний момент. Я так устала! Тина совсем меня не слушает и не желает успокаиваться. Скорее бы прошла эта свадьба. — Мистер Грейвз говорит примерно о том же, — отметил Криденс. Голос у него стал словно бы ниже и глубже. — В смысле, переживает, что Тина бросит его в последний момент. — А что Тесей? — поинтересовался Ньют, выпустив Куинни из объятий. — Говорит, что если Тина не бросила его раньше, что, по мнению Тесея, довольно странно, то и теперь уже не бросит, — Криденс ухмыльнулся. — Кажется, это не очень успокаивает. Я не выдержал и сбежал с Модести за компанию, она сейчас с Тиной. Ньют улыбнулся и, поколебавшись, притянул Криденса к себе. — Я очень скучал, — шепнул он, легко коснувшись губами уха. Криденс ничего не ответил. Он будто закостенел, и Ньют неловко отступил в сторону. Не нужно было этих объятий, и приезжать тоже не следовало. Все было зря. — Ну, пошли домой, — Куинни встала между Ньютом и Криденсом и взяла их обоих под локти. — Возможно, вам удастся отвлечь Тину. Они аппарировали из ближайшей подворотни. Криденс, кажется, совершенно привык к такому способу перемещений и даже не побледнел. — Свадьба будет в очень красивом месте, — делилась новостями Куинни, пока они поднимались по лестнице. — В доме родителей мистера Грейвза. Мы аппарируем туда сегодня вечером, чтобы закончить последние приготовления. Родители, кстати, без ума от нашей Тины. Откровенно говоря, они уже не верили, что мистер Грейвз когда-нибудь женится, а ведь он — единственный наследник! Да, платье у Тины просто потрясающее, я так счастлива, что смогла уговорить ее, и… Ой! — Куини вдруг споткнулась и поморщилась от боли. — Вот я неловкая, подвернула ногу. — Давай я помогу, — Ньют и Криденс сказали это одновременно. — Не беспокойтесь, все в порядке, — Куинни застенчиво потупилась. — Это все новые туфли, никак не могу к ним привыкнуть. Поднимайся наверх, Криденс, мы с Ньютом тебя догоним. Криденс посмотрел на нее недоверчиво, однако кивнул и послушно пошел вверх по лестнице. — Можешь идти? — спросил Ньют. Вместо ответа Куинни вдруг притянула его к себе и прошептала на ухо: — Я не слышу его мыслей. Совсем не слышу. — Прости? — Ньют отпрянул в сторону. — О чем ты? — О Криденсе, — в глаза Куинни мелькнул страх. — Ньют, такого никогда не случалось. Это не щит окклюмента, это… Я не могу описать. Что с ним такое? Мне говорили, он избавился от обскура. Сверху хлопнула дверь; похоже, Криденс зашел в квартиру. — Не до конца, — неохотно признался Ньют. — Возможно, это некое остаточное явление… Не знаю. Но я уверен, что Криденс совершенно безопасен. Не нужно бояться. Кажется, с похожей интонацией он говорил о своих животных. — Да, — Куинни отвела взгляд. — Ты прав, наверное. Но мне хотелось предупредить тебя, просто чтобы ты знал, ты ведь… Да. Извини, что прочла твои мысли. Ты поэтому не приезжал к нам? Не хотел, чтобы я узнала? — Сам не понимаю, — честно признался Ньют. — Не то чтобы это секрет, но... У меня теперь совсем не выходит общаться, похоже. Странно чувствую себя рядом с людьми. Я постараюсь исправиться. — Не нужно, не заставляй себя, — Куинни покачала головой. — Просто знай: мы тебе всегда рады. Что бы ни случилось. С этими словами она легко, как ни в чем не бывало, взбежала вверх по лестнице. *** Дом Грейвзов выглядел очень респектабельно: двухэтажный, из темно-коричневого камня, с белыми ставнями, большой террасой и художественно неухоженным садом. Воздух по-летнему пах цветами, в кронах деревьев мерцали разноцветные зачарованные светлячки. Однако Ньют наслаждался этим словно бы неохотно, заставляя себя. Он здоровался, улыбался, пожимал руки, но все его внимание было сосредоточено на Криденсе, который явно старался держаться подальше. Возможно, его что-то обидело, или он просто не хотел видеть Ньюта. Спрашивать прямо было неловко. — Иди отдохни, — посоветовал Тесей, подойдя ближе. — На тебе лица нет. Устал после дороги? — Нет, не устал, — соврал Ньют. — Твоя комната на втором этаже, — Тесей сделал вид, будто не слышал его ответ. — Давай я провожу тебя, и ты поспишь, хорошо? А мы закончим со свадебными приготовлениями, — он вздохнул. — Обещай, что милостиво убьешь меня, если однажды я решу жениться. Пошли, никто не будет тебя осуждать. Ньют хотел было заспорить, но усталость и мутная полузабытая слабость постепенно брали свое. Он задремал, как только лег на кровать, причем не раздеваясь, и проснулся рано утром. Голова немного болела, и в памяти лениво всплывали мутные обрывки сна: темный туман, чей-то голос совсем рядом, прикосновение холодных рук. Однако за окном светило яркое солнце, и призрак дурного сна быстро истаял. Спустившись в чемодан, Ньют первым делом проверил животных, а затем наскоро выпил чаю и принял Животворящий Эликсир — предстоял тяжелый день, который следовало достойно пережить. Поколебавшись, Ньют достал с полки еще одно зелье, густое и золотистое. Феликс Фелицис было сложно сварить, но его никогда не пугали сложные задачи, да и результат того стоил. Нескольких капель должно было хватить для того, чтобы не наделать непоправимых глупостей. *** Свадьба была веселой и пестрой. Действие зелий сглаживало реальность, и впервые за долгое время Ньют чувствовал себя легко и свободно. Он расцеловал Тину и похвалил ее серебристое длинное платье, пожал руку Грейвзу, вручил им рыжего котенка низзла — самого красивого, как и обещал, потанцевал со всеми желающими, включая Серафину Пиквери и даже, кажется, не оттоптал никому ног. — Ты что-то принял, да? — мрачно спросил Тесей, поймав его за локоть после очередного танца. — Что, это так очевидно? — весело отозвался Ньют. — Мне — да, — отрезал Тесей. — Не делай глупостей, ладно? Ньют хотел объяснить, что принял зелья именно для того, чтобы не делать глупостей, но вместо этого просто кивнул. Тесей все равно не поймет, каково это — смотреть на Криденса и не чувствовать боли, и не хотеть… Ничего не хотеть. Криденс все время был где-то рядом — разговаривал с гостями, танцевал с Модести, бродил по саду. Ньют постоянно держал его в поле зрения, однако они не обменялись и парой слов. Наверное, так было лучше для обоих — меньше шансов закончить этот вечер так же, как и рождественский. Ньюту до сих пор было неловко за то, как крепко он вжимал Криденса в стену и целовал, с трудом прерываясь на беспорядочные ласки. Неловко, да — и все же Ньют сделал бы то же самое еще тысячу раз, если бы знал наверняка, что его желания взаимны. Вечером, когда часть гостей разошлась по домам, Ньют вышел на террасу подышать воздухом. Действие Феликс Фелициса постепенно выветривалось, и это отзывалось легкой усталостью во всем теле. Перед глазами плясали разноцветные пятна, похожие на зачарованных светлячков. На террасе, опершись на поручень, стоял Криденс. Он сжимал в ладони портсигар Тесея и курил. Дым, что Криденс выдохнул, превратился в фестрала, а затем почему-то в нюхлера. Ньют встряхнул головой: на миг ему показалось, что Криденс стал очень похожим на Тесея. Наверное, такое впечатление сложилось из-за знакомого запаха сигарет. Или нет. Криденс зачесывал волосы почти как Тесей, и одет был в темно-зеленый маггловский костюм, такой пришелся бы Тесею по вкусу. Почему-то это наблюдение вызвало острое, ревнивое раздражение. Безусловно, поведение Криденса было логичным — даже у животных молодые особи копируют поведение более взрослых — но от обиды дыхание перехватило. — Мне не нравится, что ты куришь, — сказал Ньют, подойдя ближе. — Это Тесей тебя научил? Довольно глупо повторять за ним все привычки, не находишь? — И что с того, что тебе не нравится? И с того, что я повторяю за Тесеем? — бросил Криденс нахально, с откровенным вызовом. Ньют сделал глубокий вдох. Ему очень хотелось поддаться приступу злости, но права на подобное у него не было. Их с Криденсом дороги давно разошлись, и нужно было признать это, признать и отпустить, и жить дальше. — Ничего, — Ньют рассеянно улыбнулся. — Ничего, прости меня. Ты прав, это совсем не мое дело. Он отошел подальше, чтобы не смущать Криденса своим присутствием, однако уйти не смог. Некоторое время они молчали. В воздухе плыл дым, стрекотали насекомые, невдалеке раздавались голоса празднующих. Два мира словно бы столкнулись: один, спокойный и счастливый, и второй, темный, искаженный. — Не возвращайся больше, — вдруг проговорил Криденс, резким движением затушив сигарету о портсигар. — Что? — недоуменно спросил Ньют. — Не надо ко мне возвращаться, — твердо сказал Криденс. — Не надо нам больше видеться. Я думаю, что останусь в Штатах. Здесь найдется работа даже для такого, как я. К сквибам, — его голос чуть дрогнул, — здесь относятся проще. Здесь это не позор. И моё дело, оказывается, закрыли полгода назад. Мистер Грейвз сказал, что сможет устроить меня официантом в одно магическое кафе, хотя бы на первое время. Если не выйдет, устроюсь где-нибудь сам. В большой стране легче, что-нибудь придумаю. Не хочу больше быть обузой ни для Тесея, ни для тебя. Ньют застыл, не зная, как реагировать. — Тесей уже знает? — только и спросил он. Криденс коротко кивнул. — Да, и он меня понимает. Я не знаю, писал ли он тебе о том, что я не реагирую на темномагические артефакты. Они безопасны для меня. Возможно, и от этой моей способности выйдет толк. Я не пропаду. Он говорил непривычно уверенно, и Ньют подумал, что этот новый Криденс, сильный и целеустремленный, нравится ему даже сильнее, чем прежний. Хотя, возможно, дело было в том, что он нравился Ньюту любым. И только секунду спустя он осознал, что услышал. Криденс был невосприимчив к темномагическим артефактам, Куинни не слышала его мыслей… Наверное, это и в самом деле было результатом срастания с обскуром, как и утратившие прежнюю яркость эмоции. Скорее всего, лекарства от этого не было, да и не могло быть: возможно ли вылечить человека от него самого? — Я… Я желаю тебе удачи, — собственный голос показался Ньюту жалким и беспомощным. — Если ты хочешь, чтобы мы никогда больше не виделись, пусть так и будет. Только пиши мне хотя бы иногда, хорошо? Чтобы я знал, что ты жив. Ты ведь понимаешь, что я… Что ты дорог мне. Криденс посмотрел на него со странной болью, а затем неожиданно, в пару шагов, оказался совсем близко. От него пахло сигаретами Тесея, и это было странное, сбивающее с толку ощущение. — Я хочу быть с тобой, — прошептал Криденс. — Хочу видеть тебя каждый день, просыпаться в одной постели, ухаживать вместе за животными, объехать с тобой весь мир, прочесть твои рукописи первым. Но еще я люблю тебя, и любовь сильнее, чем мои желания. Если нашу связь невозможно разорвать, то нужно ее ослабить. Потому что я хочу, чтобы ты объехал весь мир и написал много книг, понимаешь? Пусть и без меня, — он осторожно вытянул руку и погладил Ньюта по щеке. — Не приезжай ко мне, хорошо? Будь свободным. И я тоже буду свободным. Одно долгое, звенящее мгновение они смотрели друг другу в глаза, а затем одновременно подались навстречу друг другу. Поцелуй вышел влажным, грубым и жадным, похожим на самый последний в жизни — и, наверное, таким он и был. Ньют избегал прижиматься ближе, чтобы не дразнить ни себя, ни Криденса. Пусть это будет просто поцелуй, просто последний поцелуй. И плевать, если кто-то их заметит. — Спустишься ко мне в чемодан? — спросил Ньют, переводя дыхание. — Попрощаешься со всеми. Мои звери… Они любят тебя и тоже скучают. — Нет, — губы Криденса дрогнули. — Не нужно, даже не проси меня. Я не уйду, если спущусь. Он отстранился, вытер глаза и, развернувшись, скрылся в доме. Ньют остался на террасе один. Некоторое время он смотрел на закрытую дверь, затем отвел взгляд. Наверное, так было правильно — расстаться, перестать отравлять друг друга, пойти разными дорогами до самого конца. Но одновременно Ньют ясно понимал: рано или поздно один из них сорвется, и они увидятся вновь, и эти отношения, мучительные и изматывающие, выйдут на новый виток — до следующего расставания, до новой встречи. Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. _______ (8) Первое послание к Коринфянам, 13:4-7