Пропасть

Грязно-розовая вода стекала с рук медленно, точно нехотя. Так уже было в одном из снов, Ньют не помнил точно, в каком именно. Потревоженная царапина на щеке неприятно саднила. Не следовало, наверное, умываться. Тесей стоял и внимательно наблюдал за Ньютом. Он уже знал и про Гриндевальда, и про дуэль, и про то, что Криденс, скорее всего, сумел избавиться от обскура. Скорее всего — но не точно. Эффективной диагностики, способной выявить присутствие обскура наверняка, не существовало. Нужно было дождаться, когда Криденс придет в себя. Впрочем, судя по лицам колдомедиков, это скорее было «если», чем «когда». — Я не утоплюсь в раковине, честное слово, — Ньют выдавил из себя улыбку. Он не понимал, что именно чувствует — cлучившееся было слишком большим для быстрого осознания. — Не нужно за мной следить. Это был всего лишь короткий обморок, я в порядке. Спасибо, что напоил меня зельем и помог одеться, теперь я сам. — Извини, но я тебе не верю, — Тесей хмыкнул. — Мне спокойнее, когда мы рядом. Кстати, что с твоим пальто? Его как будто насквозь прожгло. — С пальто? — Ньют недоуменно засунул руку в карман и достал руну. — А, это защитный талисман. Я и забыл про него. «Возможно, именно он и спас нас сегодня», — мелькнуло в голове. Тесей хмуро посмотрел на Ньюта: — Отдай этот талисман мне, пожалуйста. Я должен проверить его. — Ты параноик. — Ньют вздохнул. — Держи, но потом верни мне, как закончишь с проверкой. Хорошо, что Тесей не нашел подвески с символом Даров Смерти — пока тот возился с укрепляющим зельем, Ньют успел быстро и незаметно вытащить их из кармана пижамных штанов и спрятать в карман брюк. Теперь подвески были в безопасности. Ньют закрутил воду и, не глядя в зеркало, пригладил волосы. — Тебе обязательно нужно показать рану колдомедикам, — заметил Тесей. — Не то шрам останется. — Пусть, — Ньют пожал плечами. — Пусть остается. Это просто царапина, в конце-то концов. Тесей, как ни странно, спорить не стал. — С тобой хочет поговорить кое-кто, — сказал он, помолчав. — Кто-то из аврората, да? — Ньют подозревал, что после случившегося власти могут им заинтересоваться. — Нет, — Тесей покачал головой. — Профессор Дамблдор. Я вызвал его на всякий случай, мы некоторое время назад начали сотрудничать. Профессор, как оказалось, много знает об обскурах, и у него есть несколько вопросов к тебе. — А. Ладно, — Ньют не смог ответить ничего умнее. Он не чувствовал в себе готовности к разговору, ни сейчас, ни потом, но выбора не было. Ньюту казалось, будто его несет по течению, и нет никакой возможности выбраться и вернуться к привычной жизни. Голова была тяжелой и пустой. Возможно, так теперь будет всегда. *** Профессор Дамблдор ждал Ньюта в пустом больничном холле. В алой мантии с серебристыми застежками он смотрелся неуместно на фоне стерильно-белых стен. Рядом с профессором сидел Фоукс и деловито чистил перья. — Я вас оставлю, — церемонно сказал Тесей, явно ожидая, что его попросят не уходить. Но профессор только улыбнулся и сказал: — Спасибо за понимание. Обещаю, что не стану мучить вашего брата расспросами слишком сильно. Тесей неохотно удалился. Ньют ожидал, что профессор первым делом спросит его о случившемся сегодня, но тот неожиданно заговорил о совсем другом. — Красивый у тебя шарф, Ньют. Это от Ингрид? — Вы ее знаете? — удивился тот. Откровенно говоря, Ньют совсем забыл, что, пытаясь согреться, намотал на шею шарф. — Да, — профессор улыбнулся. — На одно Рождество она подарила мне чудеснейшие шерстяные носки. Северная магия прекрасна, я большой поклонник их традиций. Ньют кивнул. Он чувствовал, будто бы от него ждут каких-то объяснений, оправданий или даже, наверное, покаяния, но слова не шли с языка. Только чемодан в ногах придавал сил — Ньют, разумеется, наотрез отказался оставлять его у Тесея. После того, что сделал Гриндевальд, чемодан не хотелось выпускать из рук. — Я снова все испортил, кажется, — наконец проговорил Ньют. — Как обычно. Простите меня, профессор. — Нет, Ньют, — отозвался тот. — Как и в Нью-Йорке, ты снова всех спас. Обскур, попавший не в те руки, стал бы катастрофой. — При чем тут я? — Ньют уставился на свои нечищеные ботинки. Смотреть в лучистые голубые глаза профессора было мучительно. — Это сделал Гриндевальд, причем совершенно того не желая. Он зачем-то спровоцировал Криденса и довел… довел до… Голос дрогнул, и договорить не вышло. Профессор мягко положил ладонь Ньюту на плечо и сказал: — Если я и знаю что-то о Геллерте Гриндевальде, то это то, что он никогда и ничего не делает просто так, по случайности. Он может увлечься, может пойти на поводу у эмоций и натворить дел, но его поступки всегда имеют причины, — он помолчал. — Однако ты лучше подумай о том, что именно благодаря тебе Криденс принял свою смерть как неизбежность, а затем сумел вернуться к жизни. Я ведь прав? — Не знаю. Наверное, — Ньют прикусил губу. — Криденс хотел, чтобы я был свободен от него, он очень отчаялся, он убивал меня, он… Хотя вы, наверное, и так знаете, что случилось, вам Тесей все рассказал. — Рассказал, — подтвердил профессор. — Не все, только то, что могло бы помочь тебе. Он вдруг посмотрел на Ньюта без привычного снисходительного тепла во взгляде, так, будто они были равными и пережили сходный опыт, и прибавил: — Мне известно, что чем старше становится носитель обскура, тем сильнее ему нужна подпитка. Я бы порекомендовал не бросать Животворящий Эликсир хотя бы первое время. Просто уменьшай дозу и постепенно добавляй другие укрепляющие зелья. Так будет проще восстановиться. Ньют взглянул на профессора недоверчиво. — Я, наверное, странное спрошу, но… Но вы, лично вы, встречали носителя обскура прежде? — Встречал. Это была моя сестра, — сухо ответил профессор; он старательно смотрел перед собой, избегая встречаться с Ньютом взглядом. — Она была младше Криденса и не настолько… опасна. Но все равно с ней было непросто. Мой брат справлялся лучше, а я все время срывался. Наверное, поэтому я был для нее интереснее. Вкуснее. Обскуры любят эмоции, это их еда. — Что с ней случилось? — тихо спросил Ньют. — Она… — Она умерла, — закончил фразу профессор. — Много лет назад, не нужно соболезнований. В этот момент Ньют вспомнил сон, в котором Гриндевальд рассказал ему о девочке-обскуре, которая так любила своих братьев, что согласилась умереть ради них. Обскуры были редким явлением, и двух таких похожих историй просто не могло случиться. Неужели… Тут Ньют вспомнил то, о чем профессор упомянул несколько секунд назад. То, что услышал, но не успел осознать. — Погодите. Вы сказали, что знали Гриндевальда. Это так? — Думал, что знал, прости уж за банальность, — ровно отозвался профессор. — Но я ошибся. Оказалось, что я совсем его не знал. — Вот как. Ясно. Ньют не стал расспрашивать подробнее: история сама собой постепенно выстраивалась у него в голове. Судя по всему, Гриндевальд не всегда был преступником и убийцей. Или — эта мысль была куда как более неприятной — профессор не всегда был безупречно честным человеком. На миг Ньют почувствовал себя обманутым и тут же этого устыдился. У него не было никакого права подозревать профессора и обвинять его в чем бы то ни было. — Знаете, — Ньют засунул руку в карман и извлек две подвески. — Знаете, он передал вам кое-что. Гриндевальд передал. Это ведь знак Даров Смерти, так? Вторая подвеска принадлежала Криденсу, с ее помощью он связался с Гриндевальдом. Мне кажется, они обе должны быть у вас. Профессор посмотрел на подвески цепким внимательным взглядом и медленно кивнул: — Да, пожалуй, ты прав. Пусть они будут у меня. Он спрятал подвески в карман мантии так торопливо, будто они жгли ему руки. — Еще Гриндевальд сказал, что убил ее, — Ньют помолчал. — И… И больше ничего. Сказать: «Убил, в точности как вы хотели», — не вышло. Особенно теперь, когда Ньют догадывался, о ком шла речь. — Спасибо, что передал, — на лице профессор не отразилось никаких эмоций. — Я очень это ценю. Повисло молчание. По коридору торопливо прошло несколько колдомедиков, оживленно о чем-то беседующих. Глядя на них, Ньют снова почувствовал себя отрезанным от всего мира. Когда он разговаривал или слушал, было легче. В тишине внутренняя опустошенность начинала давить, распирать изнутри. — Когда я вызвал Гриндевальда на дуэль — или он меня вызвал, сложно сказать, да и неважно это, — торопливо начал Ньют, сам не зная, зачем делится этим. — Важно другое: произошло нечто странное. Гриндевальд сказал, что я слишком успешно сопротивляюсь Старшей палочке, и это действительно было так, особенно учитывая, что дуэлянт я весьма посредственный. Как это вообще возможно? Она ведь непобедима. Или это не… она? В глазах профессора мелькнул и тут же погас незнакомый азарт. — Я думаю, что это она. По крайней мере, все указывает на это. Что до тебя… Скажи мне вот что: тогда, в Нью-Йорке, Гриндевальда разоружила некая Тина Голдштейн, я прав? — Тина призвала его палочку, но разоружили мы его вместе, пожалуй, — ответил Ньют, подумав. — Если подходить к вопросу технически, а не формально. — В таком случае, вы с Тиной вместе стали хозяевами Старшей палочки, — профессор коротко улыбнулся. — Вот тебе и ответ. Против хозяина, пусть и только наполовину, палочка не могла действовать в полную силу. Впрочем, теперь это, увы, неважно: победив тебя на дуэли, Гриндевальд вернул палочку в свою полную собственность. — Разве это возможно? — Ньют нахмурился. — Мне казалось, ни одним из Даров Смерти нельзя владеть сообща. По крайней мере, это следует из сказки, разве не так? Каждый из братьев получил свой отдельный подарок. — Теоретически можно, я… — профессор осекся. — Я однажды слышал о чем-то подобном. Дары Смерти — загадочный артефакт, из тех, что обладают своей волей и характером. Оттого они и опасны, особенно не в тех руках. Он словно бы недоговаривал что-то, но настаивать на откровенности, демонстрируя недоверие, было неуместно. — Я не верю, что Криденс жив, — признался Ньют просто чтобы не молчать, не тонуть в собственных путанных мыслях. — Совсем не верю. Все случившееся… Оно будто ускользает и распадается. — Со временем понимание обязательно придет, — проговорил профессор, и в его голосе слышалось искреннее сочувствие. — Но ты, я надеюсь, осознаешь, что Криденс вернется, скорее всего, не совсем целиком? Ньют замер, подавившись вдохом. — Что это значит, профессор? Что значит «не совсем целиком»? Фоукс взмахнул крыльями и подошел к Ньюту, как будто чувствуя, что ему требуется поддержка. — Видишь ли, мы мало знаем об обскурах, — профессор покачал головой. — Но представь себе два куска ткани, крепко сшитые между собой. Один кусок ткани — это, образно говоря, душа мага, второй — обскур. Теперь представь, что в силу каких-то обстоятельств одно резко отделяют от другого. Не отрезают ножницами, не аккуратно распарывают, а буквально рвут по живому. Понимаешь, да? — он внимательно посмотрел на Ньюта. — Нитки толстые, и эти два куска почти срослись. Следовательно, мало шансов, что куски разойдутся ровно по шву. Скорее всего, останутся обрывки и с той, и с другой стороны. Так и здесь: часть души погибнет вместе с обскуром, часть обскура навсегда останется запечатанной внутри мага. Мы не знаем ни какая это часть, ни как подобное повлияет на носителя, ни какую часть души он потерял. Но готовым нужно быть ко всему. Возможно, именно частица обскура помогла Криденсу выжить, а совсем не слезы феникса. Ньют сидел ошарашенный и онемевший. Он не знал, отчего такая простая мысль не приходила ему в голову: ну разумеется, обскур, который так плотно сросся с носителем, никогда не исчезнет полностью. Даже если носитель искренне захочет умереть и убить в себе обскура. — Не слезы феникса и не я, — медленно произнес Ньют, пытаясь принять эту мысль. — Нет, без тебя точно не обошлось, — уверенно сказал профессор. — Я убежден, что Криденс обязательно очнется и с физической стороны придет в норму. Не сразу, постепенно, но все наладится, если не терять терпения и присутствия духа. — Криденс сможет колдовать? — спросил Ньют. — Он ведь волшебник, он должен был им стать. — Вряд ли, — профессор вздохнул. — Нам еще предстоит исследовать случившееся, но мне кажется, что способности к магии ушли вместе с обскуром, а того, что могло остаться, недостаточно. Что до остального… — он помолчал. — Я не думаю, что Криденс забудет все случившееся с ним, но его эмоции и чувства почти наверняка несколько притупятся, и этот процесс может стать как обратимым, так и, к сожалению, нет. Ньют почувствовал легкий озноб, даже шарф не помогал согреться. Фоукс осторожно ткнулся головой ему в ладонь. — Главное то, что Криденс жив, — твердо сказал Ньют, поглаживая красно-золотые перья. — Все остальное… преодолимо. Я и сам не понимаю, что теперь чувствую. Мне все кажется, будто я сплю и никак не могу проснуться. — Это тоже нормально, — профессор снова коснулся его плеча. — Со временем вы оба поймете и себя, и друг друга. Да, еще один момент: если в Криденсе сохранилась значительная часть обскура, связь между вами, возможно, не исчезнет. Не думаю, что она будет очень травматична для вас обоих, но об этом стоить помнить и быть готовым. Если мне простится настолько личный совет, то я бы предложил вам расстаться на некоторое время, — он внимательно посмотрел на Ньюта. — Разумеется, после того, как Криденс встанет на ноги. Вам нужно побыть раздельно, научиться существовать друг без друга, иначе связь между вами снова может стать отравляющей. Это ведь не только в обскуре дело, а еще и в том, что на уме и на сердце. Ты очень добрый, Ньют, но это, к сожалению, не всегда хорошо как для тебя, так и для того, кто пользуется твоей добротой. Ты понимаешь меня? Ньют вяло кивнул. Он не осознавал толком, как это: уехать, не видеть Криденса, не чувствовать потребности прикоснуться к нему. Одна эта мысль вызывала внутренний протест. — Я могу его навестить? — Да, можешь. Я поговорю с колдомедиками, и тебя пустят. К слову: кажется, я уже как-то говорил тебе, что там, с другой стороны, вокзал, — неожиданно сказал профессор. — Но я не упомянул, что однажды был достаточно разочарован в жизни и оказался там. Так вот, вернуться с этого вокзала очень непросто. Не хочется возвращаться, хочется сесть на поезд и уехать вперед, к свету. И нужно, чтобы что-то или кто-то оказался сильнее этой тяги. Криденс вернулся, и это настоящее чудо, которое случилось благодаря тебе. Ты должен помнить об этом. Никакая тьма, никогда и ни за что, не будет сильнее той жертвы, что принес Криденс. — Мне бы очень хотелось, чтобы это было действительно так. — Ньют сцепил пальцы в замок. Он не стал спрашивать, почему так вышло, что профессор оказался на другой стороне, а затем вернулся — как и о том, вернулся ли он целым. — Подожди здесь, хорошо? — профессор поднялся на ноги; темно-рыжие длинные волосы рассыпались по плечам. — Я скоро вернусь и отведу тебя к Криденсу. — Да, конечно, — Ньют кивнул. — Спасибо вам. Вы не были обязаны тратить время и приходить сюда. — Ну что ты, — профессор отмахнулся. — Не стоит благодарностей. Это меньшее из того, что я могу для тебя сделать. И снова Ньюту показалось, будто профессор что-то недоговаривает и — странно, почему бы? — словно бы чувствует свою вину за случившееся. *** Криденс спал. Он был бледен и дышал едва слышно, но все-таки дышал. Ньют смотрел на него, на то, как дрожат его темные ресницы, и не мог отвести глаз. Он не понимал, что именно чувствует. Болезненная привязанность будто бы никуда не исчезла и даже не стала слабее — или так всего лишь казалось. Профессор ушел, попрощавшись, и без него все стало еще более путано. — Пока что лучше даже не пытаться его будить, — тихо сказала колдомедик, высокая и светловолосая. — Он серьезно пострадал, падая с высоты. Даже срастить кости за один прием не выйдет, не говоря уж об остальном. — Но он ведь придет в себя? — Ньют словно бы со стороны услышал, как дрожит его голос. — Остается большая вероятность, что нет, — колдомедик покачала головой. — Криденс — необычный пациент, и делать прогнозы сложно. Чудо уже, что он выжил. Но терять надежду не нужно. Поговорите с ним, это может помочь. Вы же его друг, я верно понимаю? Ньют кивнул. — Да, друг. Я очень постараюсь, чтобы он меня услышал. Когда за колдомедиком захлопнулась дверь, Ньют призвал себе стул и сел рядом с Криденсом. След от удавки на его бледной шее как будто стал ярче и припух. Ньют нахмурился. Только сейчас он начал понимать, насколько странным было случившееся: Гриндевальд мог бы обойтись Империо, но он как нарочно провернул все максимально болезненно и почти по-маггловски. Зачем, чтобы у Криденса возникла ассоциация с той болью, что причиняла ему мать? Чтобы он рассердился сильнее? Но зачем Гриндевальду ломать то, чем он собирался воспользоваться? Допустим, он не сдержался и увлекся. Допустим, профессор Дамблдор прав, и Гриндевальд ничего не делает просто так. Ньют потер переносицу: что же случилось между Криденсом и Гриндевальдом в то время, пока Ньют спал? Они наверняка провели наедине некоторое время. Почему Гриндевальд откровенно спровоцировал Криденса? Почему он решил, что от мертвого Криденса будет больше пользы, чем от живого? Посчитал, что не сможет с ним справиться? Встряхнув головой, Ньют взял Криденса за руку и переплел их пальцы. — Знаешь, когда ты встанешь на ноги, мы отправимся в путешествие в Южную Африку, я давно там не был. Если захочешь, конечно. Или ты сможешь остаться здесь, в Англии, а я буду писать тебе письма. Или не буду, если вдруг ты не захочешь, — он крепче сжал холодную ладонь. — Мне очень, очень хочется, чтобы ты жил. Даже если ты ничего обо мне не вспомнишь. Даже если мы не станем друзьями. Слезы жгли глаза, и Ньют резко вытер их тыльной стороной ладони. — Наверное, ты меня не слышишь, но это и хорошо, я глупости какие-то говорю. Просто возвращайся, ладно? Не ради меня, не потому, что я не знаю, как мне жить без тебя, а просто так. Потому что впереди у тебя так много всего, ты даже представить себе не можешь, как много. Пальцы Криденса чуть дрогнули — а может, это просто у Ньюта тряслись руки. Растерянность и отупляющее безразличие трескались, как скорлупа, и от правды не получалось больше прятаться. Криденс выжил, но он может никогда не прийти в себя. Гриндевальд победил, Ньют проиграл. От бессилия хотелось выть, тянущее чувство под ребрами стало жгучим, едва выносимым. Слезы текли по щекам, и остановить их никак не выходило. Пальцы Криденса снова дрогнули. — Это ты? — охрипшим от слез голосом спросил Ньют. В ответ Криденс распахнул глаза. Стало очень холодно, как в том сне, когда вокруг клубились черные ленты обскура. Возможно, и это было сном, просто очень реалистичным. Моргнув несколько раз, Криденс мягко улыбнулся. Его глаза были подернуты белой пеленой, и на этот раз это выглядело по-настоящему пугающе. Ньют почувствовал, что дрожит. — Я видел станцию метро, — едва слышно проговорил Криденс, крепче стискивая его руку. — Ту, на которой все случилось. А потом ты меня позвал, и я пришел. Вышел на твой голос. Так больно теперь, и холодно очень. — Все… Все будет в порядке, — сбивчиво пообещал Ньют. — Главное, ты очнулся, понимаешь? Теперь все наладится. Криденс склонил голову вбок, точно обдумывая услышанное. — Но я не хотел возвращаться, — проговорил он с явной обидой. — Мне было хорошо там, под землей. Спокойно. Ньют почувствовал, как у него темнеет перед глазами. Криденс крепко держал его за руку, и это ледяное прикосновение постепенно становилось болезненным. — Отпусти меня, — попросил Ньют. — Никогда, — выдохнул Криденс. В воздухе плясали темные ленты обскура. — Пошли, — твердо сказал Тесей и положил ладони Ньюту на плечи. — Пора идти, брат. Уже поздно. Бери чемодан и вставай, завтра ты сможешь навестить Криденса снова, а сегодня тебе надо поспать, понимаешь? Ньют встряхнул головой и послушно поднялся на ноги. Колени немного дрожали, но темнота перед глазами рассеялась. Разумеется, он не сказал о том, что видел — Тесей бы решил, что его брат помешался от горя. Ньют и сам не был уверен в том, что его рассудок не пострадал. Он бросил взгляд на Криденса: тот мирно спал и, похоже, в себя не приходил. Не было ни холода, ни белых глаз, ни улыбки. Случившееся было просто сном, безобидным сном. *** Тесей разлил огневиски по двум стаканам и поставил один перед Ньютом. — Пей, — сказал он. — Не хочу, — Ньют ссутулился. — Я не люблю, ты же знаешь. — Пей, — повторил Тесей настойчивее. — Тебе нужно. Ньют дернул плечом, неохотно сделал глоток и скривился. Легче, разумеется, не стало. — Я ничего не сказал родителям, — сообщил Тесей, садясь напротив. Сам он осушил свой стакан до дна. — Только то, что ты в экспедиции. Поделишься правдой, если захочешь. — Нет, — Ньют помотал головой. — Не хочу их беспокоить. Тесей понимающе кивнул. У них не было привычки рассказывать родителям о своих делах, они и друг с другом редко бывали до конца откровенны. Тесей призвал бутылку и налил себе еще. Ньют посмотрел на свой стакан и, выдохнув, залпом проглотил его содержимое. Внутри разлилось покалывающее тепло. Не то чтобы Ньют всерьез верил, будто от алкоголя станет легче, но, возможно, это нехитрое средство поможет уснуть и не видеть снов. — Мы делаем, что можем, но всегда, слышишь, всегда будет казаться, что мы могли сделать больше, — произнес Тесей и отставил стакан. — Но на самом деле нет, не могли. Это просто так кажется. — Откуда ты знаешь? — Ньют откинулся в кресле и внимательно посмотрел на брата. — А я не знаю, — Тесей рассеянно улыбнулся. — Просто пытаюсь убедить себя в этом, чтобы не свихнуться. Если бесконечно грызть себя, толку не будет. А так… Так, пока ты жив, есть шанс сделать что-то правильное. То, что исправит ошибки. — Не всегда, — ответил Ньют. — Не всегда, — подтвердил Тесей и достал из кармана портсигар. — Но это лучше, чем запереться в четырех стенах и ничего не делать. Он закурил, и в воздухе поплыл дым, принявший форму камуфлори, а затем — дракона. — Прости меня, — сказал Ньют, чувствуя, как с души немного спадает груз вины перед братом. — Я вел себя отвратительно по отношению к тебе. Такое больше не повторится. Я был не в себе. — Ничего, — отмахнулся Тесей. — Мы оба вели себя неправильно. Главное — что ты жив. Затянувшись и выпустив дым, он прибавил: — И я рад, что Криденс выжил тоже. Пойми меня правильно, я не желаю ему зла, если он не вредит тебе. Даже готов помочь ему, если потребуется. — Спасибо, — Ньют уставился в стакан. — Ты вовсе не обязан. «Но если Криденс не захочет меня видеть, тебе придется позаботиться о нем», — мысленно прибавил он. — Перестань, мы же вроде как родня, и не самая дальняя, — Тесей ухмыльнулся и уничтожил окурок. — Да, кстати. У меня есть для тебя кое-что, получил несколько дней назад. Сначала я решил, что не нужно тебя огорчать, но… Но ты имеешь право знать, да и не секрет это уже давно. Он открыл ящик стола и извлек большую стопку пергамента. — Обнародовали завещание Литы Лестрейндж. Оказывается, она составила его перед своим отъездом в Индию и, согласно ему, тебе отходят эти рукописи. Лестрейнджи страшно не хотели с ними расставаться, но закон есть закон. Я не читал их, если что. Просто спрятал в ящик, до твоего возвращения. Грудь сдавило, и Ньют с трудом сделал вдох. Конечно, он знал, что Лита пропала и, скорее всего, погибла, он просто старался не думать об этом. И теперь, глядя на исписанные ее почерком листы пергамента, Ньют чувствовал, как осознание, от которого он прятался так долго, медленно накрывает его с головой. — Мне не хотели это отдавать, но, к счастью, я сделал себе бумагу, согласно которой могу выступать как твой законный представитель, — сказал Тесей, разбавляя давящее молчание. — Интересно, почему же я ничего не знаю об этой бумаге? — Ньют попытался неловко пошутить. — Понятия не имею, — Тесей хмыкнул. — Возможно, потому что я оформил ее не совсем законно. Налить тебе еще выпить? — Наверное, налей, — Ньют с трудом удержался, чтобы не погладить пергамент. Это было даже странно — то, что спустя столько лет он помнил почерк Литы. Еще более странным было то, что впервые за много дней Ньют проводил время без Криденса и чувствовал себя вполне живым. Увиденное в больнице окончательно стало чем-то ненастоящим, похожим на дурной сон. — Я хочу побыть один, — сказал Ньют. — В чемодане. Все будет в порядке, не беспокойся. — Как скажешь, — Тесей подвинул ему наполненный стакан. — Если понадобится компания, зови. И можешь взять бутылку. Ньют кивнул. Алкоголь все еще не помогал, но, возможно, без него стало бы еще хуже. *** Что бы ни происходило во внешнем мире, в чемодане ничего не менялось. Ньют положил на стол пергаменты, рядом поставил бутылку и стакан, и пошел к животным. Те вели себя примерно, привычно чувствуя его настроение. — Завтра все будет в порядке, — сказал Ньют, почти веря в это. — Обещаю вам. Покончив со своими обязанностями, он вернулся к столу. Прочесть то, что досталось ему в наследство, одновременно и хотелось, и не хотелось, но, как бы то ни было, бесконечно оттягивать этот момент не стоило. Собравшись с духом, Ньют сел в кресло, сделал глоток огневиски и придвинул к себе пергаменты. Почерк у Литы был причудливый, игривый и очень родной, такой же, как и в школе. На титульной странице было размашисто выведено: «Лита Лестрейндж. Путевые заметки». Не удержавшись, Ньют все-таки провел кончиками пальцев по изящным изгибистым буквам. Значит, Лита все-таки помнила о нем, помнила так крепко, что включила в завещание. Неужели она знала, что не вернется? В это казалось невозможным поверить. Лита всегда была слишком живой. В тишине громко хлопнула крышка чемодана. — Это ты, Криденс? — привычно окликнул Ньют и прикусил язык. Криденса не могло здесь быть, он остался в больнице, он так и не пришел в себя. — Тесей?.. — спросил Ньют. — Это ты? — Не Тесей, — сообщил знакомый голос. — Пожалуйста, не беспокойтесь, это всего лишь сон. Ньют резко обернулся: перед ним возвышался Гриндевальд, юный, совсем не такой, как в жизни, и ухмылялся. — Криденс выжил, я правильно понимаю? — поинтересовался он небрежно. — А вам какое дело? — грубо спросил Ньют. — Чего вообще вам от меня снова нужно? Зачем вы мне снитесь? — Ну, в некотором роде случившееся — следствие моей ошибки, поэтому я и любопытствую, — Гриндевальд пожал плечами и прибавил: — Что, не понравился вам мой спектакль? — О чем вы? Какой спектакль? — Ньют устало выдохнул. — У меня нет настроения отгадывать загадки. Говорите прямо. — Так вы ничего не поняли? — Гриндевальд выглядел несколько разочарованным. — Странно, а мне показалось, будто я переигрывал, да и намекнул прямее некуда. Этот разговор становился все более и более утомительным. — Просто скажите, чего вам от меня нужно, — потребовал Ньют. — Я не понимаю. Но Гриндевальд словно бы не услышал его. — Вы никогда не думали о том, почему я снюсь именно вам? Вам, а не Криденсу? Почему не пытаюсь выйти на контакт с ним? — Понятия не имею, — честно ответил Ньют; он и в самом деле не задумывался об этом прежде. — Возможно, я вам нравлюсь? — Может быть, и нравитесь, — Гриндевальд многозначительно усмехнулся и прибавил серьезнее: — Дело в том, что забираться в голову магическим существам или не совсем людям — например, вейлам — опасно. Можно заплутать и не вернуться. Это как с животными: умение проникать в сознание зверей — очень редкий дар. Говорят, в древние времена, когда люди и сами были куда ближе к животным, это получалось проще. Но не теперь. Поэтому я избегал залезать в сознание Криденса. Кто может предсказать, на что способен обскур? И, знаете ли, я был прав. Сегодня с утра я случайно попал в сознание Криденса и едва вернулся. — О чем вы? — Ньют недоуменно прищурился. — Моя ошибка в том, что я опоздал, — отозвался Гриндевальд, присев на край стола. — Мне не следовало играть с вами в эти игры, нужно было забрать Криденса раньше, пока он не привязался к вам так сильно. А теперь… — он махнул рукой. — Я пришел, когда уже было поздно, и сразу понял, что не смогу получить Криденса. Его сознание было как открытая рана. Я, насколько вам известно, хорошо владею окклюменцией, но это не помогло. Меня, образно говоря, затянуло в его голову, в его мысли, причем против моего желания. Гриндевальд поморщился точно от боли и продолжил: — Там все кричало о желании спасти вас, этакая смесь зависимости, голода и отчаяния. Криденс не хотел пойти со мной, он хотел выручить вас, причем как угодно, любой ценой. Меня спасло только то, что Криденс сам не осознавал своего влияния, и я смог выбраться из его разума, пусть и не сразу. Это, признаться, был пугающий опыт. Ньют медленно сглотнул. Поверить в то, что Криденс действительно переживал за него так сильно, было сложно. Никто и никогда не боялся за Ньюта, это он был тем, кто боится за других. — И я подумал: да, отделить обскура от взрослого человека едва ли возможно, но что, если в это уравнение вмешивается некто третий, а именно источник питания, а? — Гриндевальд посмотрел на Ньюта так, будто тот был его коллегой-исследователем. — Что, если все зашло слишком далеко, если вас с Криденсом нельзя разделить? Трудно сказать, как поведет себя обскур, лишенный привычной еды. По сути своей это оружие, которое контролируете вы, а не я, и никакие обеты этого не изменят. Впрочем, как бы то ни было, я все равно хотел рискнуть и забрать Криденса. Но тут, — он ухмыльнулся, — случилось еще кое-что. — Вы ждете, что я начну вас расспрашивать, да? — Ньют посмотрел на Гриндевальда снизу вверх. — Хорошо, расскажите мне, что случилось. — Криденс коснулся моей руки, — отозвался тот, задумчиво глядя перед собой. — Кажется, он умолял забрать его, я точно не помню. Так вот, в тот момент, когда Криденс коснулся меня, ко мне пришло видение. — Что же вы увидели? — Свою смерть. Не от руки Криденса, разумеется. Меня убил его обскур. Очень, знаете ли, живописная вышла смерть, меня чуть не вывернуло. Тогда я окончательно понял, что опоздал. — Но как же тогда быть со старым предсказанием? — спросил Ньют. — Оно отменилось? — Говорю же: очевидно, то время, когда я мог получить обскура, прошло, — губы Гриндевальда недовольно дрогнули. — Я опоздал, судьба уже повернула в другую сторону. Предсказания — хрупкая вещь. — И вы решили уничтожить Криденса, — продолжил мысль Ньют. — Вместе с обскуром. Оттого и спровоцировали его, так? Гриндевальд кивнул. — Вы совершенно правы, обскура и носителя следовало устранить, они оба стали слишком опасны. Как я и сказал вам тогда, у пропасти: та реальность, в которой для меня был важен обскур, уже не сбудется. Поэтому я решил доиграть до конца и уничтожить угрозу. Гриндевальд как будто нарочно говорил о Криденсе так, будто тот был ненужной, бессловесной вещью. — Мне снова хочется вас ударить, — признался Ньют, резко выдохнув. — Какие признания, — Гриндевальд ухмыльнулся. — Но я не вижу смысла врать вам. Да, я осознанно спровоцировал Криденса. Мне уже приходилось убивать носителя обскура, как вам известно. Для этого, насколько я сумел понять, нужно довести носителя до эмоционального пика, до желания не быть, и только тогда атаковать. Или подождать, пока носитель убьет себя сам. То, что Криденс все-таки выжил, стало для меня сюрпризом, такого я не ожидал. Очевидно, в нем все же осталась некая частица обскура, сохранившая ему жизнь, — он задумался. — Или не частица. Я понаблюдаю за ним. — Если даже в нем все еще живет обскур, я не позволю вам убить Криденса, — процедил Ньют. — Хватит, оставьте нас в покое. Гриндевальд посмотрел на него задумчиво и словно бы сочувственно. — Ох, Ньютон, — он вздохнул. — Для вашего же блага было бы лучше, если бы сегодня Криденс умер. Мы не знаем, как функционируют носители обскура. Мы также не знаем, что происходит, когда они лишаются обскура. Да, сейчас вы живы и почти здоровы, но если Криденс придет в себя, вам может снова стать хуже. Такая зависимость не проходит легко. Если вам интересно мое мнение, то она не проходит вообще, пока оба живы, и… — Я не хочу об этом говорить, — оборвал его Ньют. — Оставьте ваши опасения при тебе и, пожалуйста, перестаньте приходить в мои сны. — Как скажете, Ньютон, — Гриндевальд спрыгнул со стола. — Кстати, я понял, почему Старшая палочка так реагировала на вас. Вы, оказывается, были одним из ее хозяев. Интересно вышло, не правда ли? — Да, я тоже об этом догадался, — Ньют кивнул и спросил зачем-то самое глупое из всего, что мог: — Вам совсем не жаль Криденса? — Возможно, мне немного жаль того волшебника, каким он мог бы стать, — ответил Гриндевальд, подумав. — И того оружия, которое я не получил. Также мне очень жаль потраченного времени, хотя это было познавательно и будет мне уроком в дальнейшем. Кстати, у меня к вам тоже вопрос: вы передали Альбусу мое послание? — Да, — ответил Ньют. — И что он сказал? — в глазах Гриндевальда пронеслось нечто похожее на хищное нетерпение. — Ничего, кажется, — сказал Ньют. — Как это на него похоже, — Гриндевальд криво улыбнулся и вдруг положил руку Ньюту на плечо. — А вы бы не пили, вам не поможет. Думаю, мы в любом случае еще увидимся, причем независимо от наших желаний. Интересная вещь эти случайные переплетения судьбы! Как обещал, буду наблюдать за вами. Тренируйтесь в дуэлях, пригодится. Он мальчишеским жестом взъерошил Ньюту волосы на макушке и прибавил: — Что ни говорите, есть в вас что-то любопытное и как будто бы родственное мне самому. — Вам кажется, — Ньют брезгливо отпрянул и проснулся. Был зыбкий рассвет, голова немного болела, не зажившая рана на щеке саднила, спину ломило после ночи, проведенной сидя. Пергаменты Литы лежали на столе; кажется, вчера Ньют не прочел ни строчки. Поднявшись со стула, он убрал бутылку и стакан, затем заварил себе свежего чаю. До кормления животных оставалось еще несколько часов, и можно было не спешить. После чая голова немного прояснилась, и Ньют сел за пергаменты. Сегодня это отчего-то далось легче, чем вчера. Записи Литы были довольно разрозненными: в основном она весьма художественно описывала свое путешествие по Дальнему Востоку, иногда делая заметки относительно животного мира. Ньют даже не знал, что она успела забраться так далеко и собрать столько бесценной для европейского магического сообщества информации. Оказалось, например, что в Японии существует огромное количество разных видов оборотней, и отношение к ним куда как более уважительное, чем в Англии, а еще китайские драконы исторгают пламя в форме шара, оттого местные называют их «огненный шар», и в Охотском море водятся рыбы наподобие крупных карпов, которые способны обучиться примитивной человеческой речи, и… Ньют отложил пергаменты в сторону. Нужно будет ознакомиться с ними позднее, и непременно опубликовать, причем под именем Литы, разумеется, она это заслужила. Ньют перелистнул на последнюю страницу и с удивлением прочел: «Опубликуй под своим именем, если понравится, или сожги. Лита». Даже сейчас Лита не могла не делать все по-своему. Ньют прикрыл глаза и откинулся в кресле: боли и душевной тяжести не было, только светлая грусть. Когда-то, очень давно, он любил Литу почти так же обреченно и отчаянно, как и Криденса сейчас. А может, так просто казалось, и все чувства, что были отпущены Ньюту, достались Криденсу, и это связало их крепче, чем магия обскура. Возможно, Гриндевальд прав, и все закончится, только когда один из них умрет. — Нет. Все будет хорошо, — сказал себе Ньют. — Никто больше не умрет. Повинуясь душевному порыву, он открыл ящик стола и достал портрет Литы. Та была все так же весела и красива, как и годы назад. — Ну, привет, — негромко произнес Ньют. — Мне кажется, тебе пора вернуться на место. Лита сияюще улыбнулась в ответ, и он поставил колдографию на стол, туда, где та стояла до Криденса. Внезапно совсем рядом качнулся воздух. — Это ты, Дугал? Камуфлори неохотно стал видимым и залез на стол. Кажется, он был рад, что колдография вернулась туда, где стояла прежде. — Она тебе нравится, да? — Ньют усмехнулся. - У тебя хороший вкус. Дугал фыркнул в ответ и явно залюбовался Литой, вечно молодой и прекрасной. Однажды, много лет спустя, Ньют понял, что все началось именно с этого, с убранного портрета Литы Лестрейндж. Именно тогда он уступил Криденсу в первый раз, хотя должен был, наверное, проявить твердость характера. Тогда, возможно, связь между ними не превратилась бы в вечную пытку, мучительную, жизненно необходимую и, что самое плохое, иногда очень похожую на любовь. Но исправлять ошибки было поздно.