Дорога сквозь осень

— Мне нравится, что вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не вами, Что никогда тяжелый шар земной Не уплывет под нашими ногами. Медея безотрывно глядела на огонь, мягко скользя пальцами по упругим струнам гитары и слегка покачиваясь в такт теплому грудному голосу. Никто бы не назвал ее исполнение идеальным и чистым, но в нем было столько чувств и внутренней тоски, что Амелия завороженно глядела на ее сосредоточенное лицо, белые плечи, с которых небрежно сползла ночная сорочка, и лихорадочный румянец. У девушки был такой вид, словно в данную минуту решается вся ее судьба, и эти слова — ее собственные, ее ответ всему миру и, быть может, тому, кому никогда не осмелится сказать таких слов… — Мне нравится, что можно быть смешной — Распущенной — и не играть словами, И не краснеть удушливой волной, Слегка соприкоснувшись рукавами. Медея неосознанно мотнула головой, гордо и смело, но в ее глазах невольно блестели слезы. — Мне нравится еще, что вы при мне Спокойно обнимаете другую, Не прочите в адовом огне Гореть за то, что я не вас целую. Что имя нежное мое, мой нежный, не Упоминаете ни днем, ни ночью — всуе… Что никогда в церковной тишине Не пропоют над нами: аллилуйя! На какое-то мгновение голос девушки прервался, будто вместе с этими словами прервалась и ее жизнь, но тут же зазвучал с новой силой: — Спасибо вам и сердцем и рукой За то, что вы меня — не зная сами! — Так любите: за мой ночной покой, За редкость встреч закатными часами, За наши не-гулянья под луной, За солнце, не у нас над головами, — За то, что вы больны — увы! — не мной, За то, что я больна — увы! — не вами.* Пальцы машинально пробежались по струнам и замерли, убивая на кончиках шлейф мелодии. А Медея, кажется, так и не очнулась, не отпустила такой жестокий, но такой жизненный для нее романс. Амелия тоже сидела неподвижно, а потом, чуть вздрогнув, спросила: — А Джеред? С минуту в темной комнате, раскрашенной всполохами пламени, было слышно только потрескивание поленьев, но Медея все-таки ответила, откладывая гитару: — А что Джеред, Амелия? Все уже решено. Через неделю я уезжаю к своему жениху и выхожу за него, — девушка попыталась улыбнуться, глядя на расстроенную вконец Амелию, которая в силу своей огромной доброты и жалостливости никак не могла понять, что мир бывает несправедлив. — Чего ты печалишься? А вдруг Джедайт де Моне — моя судьба и любовь всей жизни? — Но ты ведь так не думаешь, — грустно вздохнула девушка. — Я хочу в это верить. Я хочу верить, что полюблю Джедайта и смогу с ним быть счастливой, — Медея говорила твердо, но в ее голосе все равно угадывался страх. — И я помогу своей семье. Джедайт не только знатен, но и богат, а наше герцогство на грани обнищания. Я не хочу, чтобы мой народ побирался, я знаю, сколько унижений вытерпел мой отец, чтобы устроить мою свадьбу. И я не могу даже предположить, что он обещал этому денди**. Так что у меня нет выбора и права на капризы. Медея видела, что ее подруга ничуть не успокоилась. Амелия зябко повела худенькими плечиками и перелезла на свою кровать, тут же закутываясь в огромное одеяло до самого подбородка, так, что наружу высовывалась лишь взлохмаченная голова. На ее нахмуренном личике ясно читался протест и против этой свадьбы, и против этого устоя, где женщина — лишь приложение к мужчине и средство политической игры. Она не могла понять: как можно отказаться от своей любви? Наверное, в силу возраста и влияния французских романов. А Медея уже встретилась с реальной жизнью, которая, увы, говорила совсем другое. А Джеред? Что же Джеред? Ведь Медея даже не знала, любит ли он ее. Он никогда этого не говорил и не был нежен, не пытался завоевать ее расположение, хотя неизменно притягивал. Не дарил подарков и цветов. Не посвящал стихи. Он не делал ничего, чтобы ей понравиться, кажется, даже не замечал. Медея не знала, зачем провожает его взглядом в саду и с особым вниманием слушает скупые, но весомые слова. И каждая случайная встреча с ним была для девушки пятном в воспоминаниях. «Ты влюблена!» — восторженно заявила Амелия, когда Медея описала ей свои чувства по отношению к молодому советнику отца. Но Медея по этому поводу не испытывала такой радости. Она уже знала, что отец хлопочет о свадьбе, в герцогство была отправлена повозка от Джедайта (нечто вроде откупа за невесту), там же был и портрет будущего мужа, но поклажа так и не добралась до места назначения, и никто не знал, что произошло в пути. Медея с ужасом поняла, что не увидит жениха до самой свадьбы. А тут еще и пробудившиеся чувства к Джереду… Девушка ощущала себя в злых силках, от которых нет спасенья. Сперва плакала в подушку, кляня весь свет и моля о помощи. Потом — смирилась. А куда ей деться? Какой смысл в слезах? Нужно быть сильной, нужно помнить об отце и больной матери, о людях, которые почти бедствуют. А Джедайт де Моне пообещал взять герцогство под свое покровительство… Да, Медея смирилась и стала усерднее учиться вышивать, готовить, правильно одеваться, чтобы выглядеть с мужем-правителем достойно. Быть может, эти знания ей мало пригодятся (а смыслом ее жизни станет деторождение и существование вдали от двора), но гордость не позволяла ей выглядеть жалко и ущербно. Пусть она никогда не будет править со своим королем, но даже в глухой деревне ей хотелось чувствовать себя королевой, а не бедной бесприданницей. С такими мыслями Медея жила вот уже почти месяц. Наступил сентябрь, зарядили знаменитые английские дожди, все яснее и яснее вырисовывался ее отъезд к жениху, а внешнее спокойствие сменялось волнением и внутренним страхом. Какой он, этот Джедайт де Моне? Отец говорил, что он относительно молод, подтянут, блондин с голубыми глазами. Медея смотрела на Джереда, и ей становилось еще горше: тот был копией этого описания. Но не внешность волновала Медею, внешность бывает жестоко обманчивой. Ее волновало то, что может за этой внешностью скрываться: извращенность, деспотичность, бездушность — то, чего не пожелаешь и врагу. Медея знала, что ее берут замуж из-за древней фамилии, молодости и красоты, другого у нее просто нет, и это тоже пугало. Быть может, возжелав ее, Джедайт устроит ей настоящий ад, выпустив на волю всю свою грязь. И ведь никто ее не защитит, никто не поможет… Все это девушка держала в себе, доверяясь только Амелии, которая искренне жалела ее. Они вместе росли, вместе читали французские романы и мечтали, только вот теперь Медея перестала верить в чудо, Амелия же оставалась сущим ребенком. Иногда герцогиню удивляла эта ее ангельская наивность, непоколебимая жажда справедливости, и Медея могла только молиться, чтобы однажды Амелия не была обманута, как она. — Ты спишь? — Медея отвела взгляд от тлеющего камина и повернулась на другой бок, чтобы видеть подругу: — Не спится мне сегодня. — Знаешь, — Амелия вдруг с решительным видом уселась на кровати. — Признайся во всем Джереду! — Что? — округлила темные глаза Медея, невольно приподнимаясь с подушки. — Признайся в любви Джереду, и он увезет тебя отсюда! — глаза девушки горели возбуждением. Медея искренне рассмеялась: -Нет, подружка, тебе нужно перестать читать романы. Все это глупости, Джеред мне никто. И он ко мне ничего не испытывает, а моя судьба уже решена. Ложись спать, завтра будет трудный день, — Медея отвернулась и прикрыла глаза. Она еще не знала, что Амелия во что бы то ни стало решила помочь подруге избежать ужасной свадьбы. *** Амелия вот уже минут пятнадцать мяла в руках письма для мистера Джереда де Бошема, в котором просила помочь Медее. Она была уверена, что он все поймет, более того, сам влюблен в герцогиню, ведь по-другому даже быть не может! Амелии оставалось только незаметно передать ему письмо, пока Медею не увезли, и тогда все будет тщетным. Девушка стояла у покоев и не решала постучаться. — Леди Амелия? — неожиданно в коридоре показался Джеред и остановился напротив девушки в галантном поклоне. — Что-то случилось? Дрожащими пальцами Амелия испуганно передала конверт и, не говоря ни слова, стремительно скрылась, мелькнув пышными юбками муслинового платья. Джеред недоуменно пожал плечами и зашел в свою комнату… ____ * М. Цветаева ** Денди — модник, щеголь.