Первая любовь профессора Громова

      Прямо скажу, неловко. В особенности потому, что даже безобидно схитрить он мне не позволяет… — Сашенька… А Вас вот так и тянет снять то, что обзору не мешает… Почему? — он приблизился. — Сейчас уйду, не переживайте. Но, прошу, — Громов осторожно взялся за мои ладони. — Не тяните к очкам руки.       Командует… И то — нежно! И так уже четвёртый час! Нет, если… Я не знаю, что с собой сделаю! Он же сам признался… «Избалованный»… — Что ж, тогда это будет галстук! — Хорошо, — он кивнул, будто даже склонился, но тут же отступил. — Прошу прощения за такое… вмешательство. — Всё в порядке. Признаюсь честно, не могу сказать, что мне было неприятно… — даже… Совсем наоборот… — Хорошо, что не было, — учёный улыбнулся, — но я скорее о том, что замедляю и так Вас смущающий процесс… — Смущающий… И с чего Вы взяли?.. Я, знаете, абсолютно уверен, что под моей одеждой смотреть нечего… — Ну если так, что же Вы пытаетесь сделать всё скорее или, снова же, тянетесь к чему-то вроде очков? И потом… Почему нечего? Или почему Вы предложили играть на раздевание, если нечего? Мы ведь с Вами не особенно различаемся. — Я бы не сказал… А это… чтобы потом не пришлось собираться слишком долго. Да. — А жаль, смысл больше в процессе… — он на миг прикрыл глаза. — И для меня это правда интересно. К тому же… Вы очень милый. А не сказали бы — могу дать сравнить, если хотите. — Если уж в процессе, может… Не сейчас, позже? Когда будет время… — да, я знаю, что физиономия моя сейчас подозрительно напоминает помидор. Но сделать хоть что-то… — тогда и… будем сравнивать. — А… когда у Вас будет время? Потому что с Элеком, подозреваю, мы будем здесь каждые выходные… — По сути, почти каждые выходные теперь свободен и я, — а всю оставшуюся неделю буду репетировать перед зеркалом. Ненавидеть себя, собственное тело и вкус на слишком хороших людей. И снова репетировать. — Значит, встретимся, — Громов снова шагнул ко мне. — Признаюсь, давно не был так рад знакомству с кем-то… Можно? — Можно, — даже не сообразив толком, что именно, выпалил я. — Спасибо, — он неожиданно-крепко обнял меня. — Вы всё-таки очень мне нравитесь… Вас это не пугает? — Нет, — не это. Моя собственная на это реакция… — А меня немного да… Это впервые, чтобы хотелось обнять и не отпускать, и даже… не потому, что тепло. — Ну так… — грейтесь, профессор, грейтесь. Сколько Вам будет угодно… — я и не запрещаю… Простите. — За что?.. — Пугаю тут Вас… Знаете, иногда думаю, что ничего другого уже и не умею… — О, ну что Вы! Вы меня совсем не пугаете… Нет, ну конечно нет. Я говорил о чувствах, а Вы скорее успокаиваете… — Хорошо… А Вы обнадёживаете. — М… не откажетесь поужинать с надеждой, ааа? — снова смеясь спросил он. — А то даже мне есть уже хочется… — Не откажусь, не надейтесь! Только, простите уж, за Ваш счёт: всё, что у меня есть с собой, Вы уже выиграли! — Тем и лучше… — Договорились! — но мне почему-то всё равно нравится думать, что угощаю я…

***

— Всё не могу понять, что же их двоих так развеселило… — пробормотал профессор. — Вы знаете мистера Урри? Потому что мне показалось, он знает Вас… больше того, и Элек тоже… — С Урри… приходилось иметь дело. Со странностями, ушловат, но добрый, точно Вам говорю. — С этим не поспорить… Элек говорит… Если бы не он, эти гадкие люди… — он поморщился. — Такое даже произносить страшно. — Страшно?.. — по взгляду его я понял, как переменился в лице. — Думаете, посмели?! — Думаю?! — на мгновение его лицо приобрело гневное выражение, но тут же переменилось. — Если б я думал… Он сказал мне об этом лично… И то, что они не решились дойти до… Не значит, что этого не случилось бы после. — Этим тварям не жить, — коротко заключил я и лишь потом опомнился. — Вы думаете, их смогут поймать?.. — Да. Несомненно. — Очень надеюсь… — Громов опустил взгляд. — Всегда можно простить ограбление, но это… Никак. — А ограбление почему?.. — Может потому, что оно провалилось… — он хмыкнул. — Может, просто потому, что проще простить то, что тебя не касается… Но ещё… Потому что в конце концов, это не жизни. Это деньги. Если кто-то ценит свои способности так низко, что думает, получить их может только отбирая у других… его жаль, как и тех, кто попал ему под руку… Как-то так. Догадываюсь, что это не самая верная позиция. Но в сравнении… С искалеченной психикой, согласитесь… — Соглашусь, — а они, держу пари, и в толк не возьмут, за что их косят… — Но Вы не думали, что для некоторых… слишком высоко ценить деньги — позиция вынужденная? — Думал. Да, вынужденная… В случае, когда лишь они способ выжить, помочь семье… Да, но подозреваю, что среди этих людей вряд ли правда есть те, кто идёт на преступление, чтобы прокормить родных… Те, у кого есть родные, так не поступают с детьми… — Может… — и, конечно, я с молчаливым ужасом осознал, что моя карта бита, — если, конечно, понимают, что это дети… а не машины… И есть куда отступать… — Хороший человек хорошо относится даже к игрушке, если Элека можно за таковую принять. И потом, даже если он машина, он образ ребёнка, а отсюда выходит, что вид ребёнка зарождает в них… В общем, даже думать нечего. А отступать… Простите, не понимаю. Куда? В каком смысле? — Я говорю об их… главном. Судя по всему, так подробно распланировав похищение и наобещав этим подонкам с три короба, он отрезал себе все пути к отступлению. Даже если и… понял… — Отрезал? Я Вас всё ещё не понимаю… Ведь ему же удалось скрыться… И, кстати, что Вы описали… Собственно, вот он и вызывает больше всего… Непонимания. Со слов Элека, с плана, много с чего… Можно посчитать, что это действительно умный человек. Талантливый. И всё это — в ничто. В похищения. В страх… — Умным он, вероятно, был далеко не всегда. А потом… Из подобной игры выйти, знаете, не так просто. — Будут преследовать или же… Примерно то, почему Вы готовы скорее раздеться до нитки, чем отказаться от игры? Знаете, а… А пожалуй… — профессор нахмурился, но явно не от сердитости, а от попыток что-то сообразить. — А Вы поразительный человек, Сашенька… И всё-таки меня обманули. — Обманул?.. — нет, я знал, что рано или поздно… Но теперь… — Да. Вы сказали что-то вроде того, что Вы не добрый. Но в Вас и вообще заметно это… странное стремление считать себя чуть не чудовищем во всех смыслах. Но тут… Нет, Сашенька… Вы не добрый, Вы потрясающе добрый, раз способны понимать… сочувствовать такому человеку. Нет, Виктор Иванович, я — бессовестный трус, раз так оправдываю самого себя. — К сожалению… не могу заставить себя с Вами согласиться. Посочувствовать может каждый обладающий… достаточным воображением. — О нет, воображения мало, надо иметь желание посочувствовать, найти причину и простить, а не сделать то, что сплетники или журналисты — у таких людей, знаете, тоже воображения хоть отбавляй. — Журналистов тоже вот никогда не любил. Подлое племя!.. — но попытка перевести тему успехом не отличалась. — Нетерпимость к подлости тоже весьма неплохо… Нет, Сашенька, теперь Вы меня не разубедите. Да, по правде сказать, — он подался ко мне. — По правде сказать… у меня есть привычка… довольно странная, но и довольно точная, на удивление. У меня никогда не повернулся бы язык называть Вас Сашенькой, будь Вы злым человеком.       А у меня бы никогда не повернулись мозги понять, почему Вы меня так зовёте… — Я… очень надеюсь, что противоположное мнение общества Вас не пугает… — Совсем не пугает. В конце концов, само то, что Вы мне нравитесь, уже идёт против мнения общества, так что… пусть себе будет противоположным сколько угодно. — Нравлюсь? — нет, он абсолютно искренен. Но в более юном возрасте я слишком часто путал «нравлюсь» на одну ночь, дружеское «нравлюсь» и «нравлюсь» на всю жизнь… — Да. И… да… — он вдруг низко опустил голову. — Я тоже боюсь, что толкую значение своих слов неправильно… Поэтому только ставлю перед фактом. Простите. Но у нас ведь есть время, правда?.. — Правда. И, знаете, раз так, мне хотелось бы сегодня же вскрыть все карты, — я поднялся со стула, стараясь сделать дрожь в коленях незаметней, и шагнул к нему. — Вы… обязаны знать, что фамилия моя — Стамп, и о нелюбви к ней я не лгал. Уверяю Вас, виновные в… будут наказаны, серьёзней, чем Вы себе представляете, — на подозрительно долгий миг дыхание перехватило.       Он уставился на меня, судорожно сжав в руке салфетку. Молчал, сделавшись совсем беззвучным. Что-то понять можно было только по глазам, вот почему едва заметное шевеление губ чуть не прошло мимо. — Сядьте, — беззвучно произнёс он. — Уже, — правда, среагировал я где-то через секунду. — Дайте руку…       Я послушно подставил ладонь, ожидая… по сути, чего угодно.       Профессор тут же стиснул её, прямо посмотрел на меня. — Скажите сразу… Эта встреча… случайна или Вы… ждали? — Я ждал, только когда Урри наконец скажут, что он — отпетый симулянт, и выставят из больницы, чтобы обсудить некоторые… детали сделки. А… что он будет столь симпатичен Вашему сыну, более того, что Вы разрешите Элеку с ним видеться… предугадать уж никак не мог. — Хорошо… — он громко вздохнул. — Вы правда не знали, что Ваши люди… такое себе позволяют? Вы… понимаете, что больше среди них нельзя… оставаться? Вы были бы согласны оставить всё это, если бы… Вам помогли вырваться? — Да, — только и смог выпалить я. — Ну что ж… Значит пока что мы можем продолжить ужин… — учёный немного печально улыбнулся. — А знаете, это смешно… обобрать главу преступного мира. — Смешно — когда он ещё и ни капли этим не расстроен… — Воот, а говорили скупооой, — почти смеясь протянул Громов. Руку так и не отпустил. — Учтите, всё ведь в силе, я приеду. — А я ведь разденусь! И, будьте добры, потом не ставьте мне в вину свою покалеченную психику! — я облегчённо рассмеялся. — Это уж Вы будьте добры мне потом простить неприличные мысли… Поверьте, их будет много. — На мой-то счёт?.. Вот и проверим! — На Ваш, на Ваш. Особенно… — но тут он покраснел и только фыркнул. — Простите. — Ну говорите, я о себе, поверьте, слышал многое, а Вы дурных намерений… в моём понимании, точно не имеете. — О, ну конечно, не дурных, — рассмеялся учёный, — это же всего лишь воспитательный метод. По идее, совсем невинный… — он хитро прищурился. — А вот с этого момента поподробнее! — я придвинулся ближе. — По Вас, Сашенька, ремень плачет. И давно…       Виктор Иванович, что же Вы делаете, страшный Вы человек! Рискуете ведь превратить зарождающееся светлое чувство в плотскую зависимость… И почему же теперь мне так хочется думать, что одно другому не мешает?! — Может быть… я и позволю, — испытующая ухмылка… которая, кажется, ему только понравилась. — Думайте заранее, а то если в понедельник сидеть не сможете — неудобно получится, — и он вдруг совершенно невинно улыбнулся. — Я всегда думаю заранее. Но очень редко говорю всё, что думаю, — почти что движением фокусника я извлёк из-за манжеты несколько купюр и вложил в счёт. Думаю, самое время красиво удалиться. — Надеюсь, Вы не думаете заранее, что всё закончится обоюдным исчезновением? — почти жалобно спросил профессор. — И не надейтесь! — прекрасно, уйти просто так не получилось… Подхожу, чуть приседаю, чтобы ему не пришлось что-то соображать и вставать со стула, обнимаю… — М… Значит… Переживать не о чем… — Будьте уверены, — выдохнул я ему на ухо и осторожно отстранился. — До свидания? — поднял взгляд он. — До свидания, — я улыбнулся, понимая, что окончательно влип. Забираете тепло и ничего не даёте взамен… Нет, Виктор Иванович, увольте, Вы мне тоже наврали! Такой душевной теплоты в свой адрес я не получал никогда, и… будьте уж уверены, отпустить не смогу.