К истокам

      Ранее утро разбудило Славомиру холодом и сыростью. Очаг, из-за того, что вечером никто не подбросил в него поленьев, затух. По краю дверного косяка пролегли легкие нити изморози, а вода в ведре покрылась тонкой коркой льда. Из рта при каждом выдохе вырывалось маленькое призрачно-белое облачко пара.       Ивар спал рядом с ней, на полу. Укрытый только до пояса шкурами, он, казалось, совсем не чувствовал холод и, вольно раскинув руки, громко храпел. Осторожно выбравшись из тёплой, по сравнению с домом, постели, Славомира внимательно себя оглядела. Бёдра были измазаны кровью, подол платья пестрел алыми пятнами. Ворс на медвежьей шкуре, где она еще несколько мгновений назад лежала, местами слипся. «Это должно было случиться, — уверила себя Славомира, — рано или поздно, но без этого никак».        Разводить огонь заново, без единого уголька было ужасно сложно. Сначала не высекалась искра, потом сырые дрова начали дымиться вместо того, чтобы вспыхнуть теплым ярким пламенем. Стараясь не шуметь, превозмогая острую боль, она подогрела воду, помыла тело и, сменив одежду, принялась за готовку. Учуяв запах тушёного в сметане мяса, проснулся Ивар. Он потянулся, хрустнул шеей, размял кисти рук. Потом подполз к тазу со слегка подогретой в нем водой, умылся и обратился к жене, словно только сейчас её заметил:       — Ты слишком глупа. Дочь конунга не может быть такой дурой.       Славомира даже не подняла глаз. После того, что произошло ночью, она начала бояться своего мужа. Раньше она просто не испытывала к нему никаких чувств. Они не успели пожениться, как уже разлучились — Ивар отплыл со своим отцом в Англию, оставил её в Каттегате, не скрепив брак постелью. За эти пару лун после его прибытия все их разговоры сводились к ругани Бескостного из-за того, что его жена не понимает язык викингов, а Славомира на славянском повторяла, как ошибся с выбором для нее мужа отец, и что она думает о мужчине, который ставит свою жену вровень с рабыней. Теперь же она внезапно осознала: никто кроме нее самой не виноват в случившемся. Давая когда-то клятву, она совсем не думала, что по сути Ивар оказался в том же положении, что и она сама. Не похоже, что он сильно жаждал брака с ней, да и брака вообще. Только у него хватило ума и мудрости просто жить дальше, а она вообразила, будто своим протестом может кому-то досадить. Глупая детская выходка, которая так и осталась никем не замеченной.       Вместо того, чтобы просто научиться принимать мужа, Славомира ходила мрачнее тучи. Она потеряла много времени, а теперь еще и возможность завоевать доверие чужого, но сейчас по сути единственного родного человека в этой холодной стране. Также её терзал стыд перед богами. Она клялась южными и северными божествами, что станет хорошей женой Ивару, но вместо этого только зализывает потрёпанное самолюбие. Разве такой брак угоден Ладе?       А может, дело совсем не в осознании? Может, это не пробуждение здравых мыслей… Возможно, все дело в боли? Физические мучения, которые она пережила ночью, раньше были неведомым явлением. Что она помнила утром? Всё. Но только это «всё» меркло и отступало куда-то вглубь, оставляя место чувствам унижения и справедливого гнева, которые разливались в душе подобно раздутым талыми снегами рекам по ранней весне.       Многое постигается через боль. Через муки тела лучше впитываются новые правила. И ее супруг… Ивар ее наказал, попытался перевоспитать. Как безродное создание, как дикое животное… Что ж, стоит признать, дрессировщик из него куда лучший, чем муж.

***

      Главный зал Большого дома был полон людей. Мужчины и женщины пили, громко разговаривали, танцевали, кто-то даже затянул шутливую непристойную песню.       Славомира была здесь всего несколько раз, но всё-таки смогла заметить изменения, которые внесла в убранство Лагерта. На том месте, где раньше стояли троны конунга и его жены, теперь возвышался один — величественный, предназначенный для единоличной правительницы Каттегата. Кюна, восседавшая на нем, держалась гордо, но почему-то Славомире показалось, что это место не для нее. Не было в осанке и манерах девы щита того, что было присуще женщинам благородных кровей. «Дочь земледельца-бонда, — подумала Славомира, — она рождена в хижине, и должна была рожать в ней своих детей. Такие, как она, не созданы править. Они пришли в этот свет, чтобы вести домашнее хозяйство, а не править». Она проследила за взглядом Лагерты — та пристально глядела на Ивара, ловя каждое его движение, и поджимала губы.       — Это тинг, — привлек внимание Славомиры Ивар, — здесь собираются все свободные. Посмотри, кем можно стать, и какой путь избираешь по глупости ты.       «Не много же их, свободных, — пронеслось в ее голове, — а те, что есть, готовы вцепиться друг другу в глотки. Полей и пастбищ нет, вот они и завоёвывают сталью и огнём чужие поселения, прикрывая любые гнусные деяния служением своим жестоким богам».       Воодушевлённую речь Лагерты Славомира слушала спокойно. Ей не было дела до обороны города. Всё, что она познала и чему научилась в детстве, было разрушено за одну ночь, утоплено в ее собственной крови. Ивар молчал. Он сидел на полу, за спинами остальных гостей у ног жены, и Славомира, практически явно, кожей ощущала ту ненависть, которая исходила от него.       Ее супруг — не просто сильный и свирепый воин, которого боги то ли наказали, то ли наградили, отобрав возможность передвигаться на своих ногах. Он — монстр, который не делает различий между своими и чужими. Это чудовище заражает своей ненавистью всё вокруг. Тьма, исходящая от него, уже начала пробираться и в её сердце.       Тяжелое детство калеки, отверженность всеми, кроме матери, и невозможность быть полноценным наследником великого Рагнара Лодброка… Но какое до всего этого дело Славомире? Среди варяг она никогда не была чужаком. В её крови достаточно севера, и это все всегда знали и видели. И, как ей казалось, всем очевидно, с какой целью она прибыла в Каттегат. Она, русская княжна, была нужна, чтобы укрепить союз между варягами и славянами. А залогом, пресекающим попытки одного из отцов-конунгов нарушить обещание, данное новому родственнику, должно стать дитя, рождённое… уже Сиф от Ивара. Рождённое от мужчины, которого она ненавидит.        Впервые в жизни она испытывала подобные чувства не к чему-то призрачному. Кочевники, ромеи, уличи, чудь… Оказывается, раньше всё то, что переживало ее маленькое сердечко, было лишь тенью времени, тенью войн, которые вели мужчины за право жить и сеять хлеб на земле предков, а Славомира перенимала их тревоги и волнения как дочь их князя, перенимала, потому что этого от неё ждали. Теперь перед глазами стояло не нечто туманное и бездонное, а четко сформированный образ Ивара. Существа, которое по вине Славомиры разожгло ненависть в Сиф…       — Мне нужно уйти. — Она ощутила, как к горлу подступила тошнота. — Здесь не хватает воздуха и воняет немытыми телами.       — Ты же не подумала, будто мне интересно, что ты будешь делать? — Скорее плевок, чем слова.       Славомира вышла из помещения и побежала домой. Тяжелая атмосфера и удушающее чувство грядущей беды подобно птице раскинуло свои крылья над городом. Еще вчера она могла спрятаться в своем маленьком домике-крепости, сегодня же там царило то же ощущение страха, что и везде. Мест для пряток не осталось, а нити судьбы, как известно, уже давно сотканы.

***

      Ивар вернулся поздно — разъяренный как дикий вепрь, еле сдерживающий клокочущий гнев. Он вполз в дом, громко хлопнув дверью. Та угрожающе подпрыгнула, как бы предупреждая хозяина — еще один хлопок, и она выскочит из петель. Следом за Иваром в дом вбежал Уббе.       Славомира, которая при появлении мужа метнулась было в тёмный угол, расслабленно выдохнула — в присутствии старшего брата Ивар вряд ли станет её воспитывать… Или посторонний человек всё же не будет преградой?       — Ей мало смерти моей матери, — воткнув в столешницу нож, вскричал Ивар, — она еще и унизила меня перед всем Каттегатом! О, быстрая смерть будет слишком слабым наказанием для нее. Она не достойна обычной смерти! Я медленно отрежу ей уши, затем выдавлю глазные яблоки, вырву ногти, слой за слоем сдеру с нее кожу, а потом брошу еще живое тело на съедение собакам! Но и этого будет мало! Я…       — Я озадачен тем, что видел сегодня в Большом Чертоге. Ты не сможешь в одиночку завершить задуманное. Помнишь, ты с детства отличаешься от других? Немножечко, самую малость. — Уббе мельком взглянул на притаившуюся в тени Славомиру. — Думаю, нам есть о чем поговорить, калека.       — О, брат, ты так плохо меня знаешь?! Мне не нужны сообщники. Я разорву эту ярловскую подстилку самостоятельно, голыми руками.       Славомира на мгновение задержала дыхание. Яркое чувство удовольствия от того, что её кат терзается яростью и горем, заполнило все её естество. «Как видишь Ивар, мои боги мстят за свою дочь. Вечная клятва, данная тобой, тобою и нарушена. Никто не любит отступников. Никогда им не снискать милости и защиты как богов, так и людей». Она уже была готова громко засмеяться, наслаждаясь муками ненавистного супруга, но что-то помешало. Перед глазами возник образ давно умершей матери. От ее светлого лица исходил мягкий свет, и она с каким-то незримым укором смотрела на свою дочь. В горле стал тугой ком. Не вполне понимая, что делает, против воли и мысли Славомира вышла из своего мнимого укрытия, когда Уббе покинул дом.       — Тише. — Она плотнее прикрыла входную дверь их дома и, невесомо положив свою ладонь на плечо Ивара, прошептала: — Если тебя услышат, то доложат Лагерте. Ты замышляешь против кюны. — Совсем не любовь, а холодный расчет двигал ею в эту минуту.       — Я не боюсь. — Ивар презрительно взглянул на неё. — Глупая южанка. Я вызвал ее на поединок и поклялся убить на глазах у всего города! Они знают, какие мысли я вынашиваю.       — Конечно, ты не боишься. Ты же потомок Одина, а твоя цель высока и благородна. Та, которая зовет себя кюной, просто узурпировала власть. Боги на твоей стороне. Только время еще не пришло.       — Что ты в этом понимаешь! — Снова невидимый плевок.       — Ты не видел её глаз. Она боится. Боится тебя, Ивар Бескостный. Боится, что сын Рагнара убьет ее. Или ты думаешь, она признает свою слабость? Вот так просто, во всеуслышание? Не думаю. Я так сама поступила бы на её месте. Лагерта была сильной воительницей, но она уже не молода, а единственная ее опора, Бьёрн, где-то в тёплых морях. Он не сможет сейчас защитить мать, и она это понимает. Понимает, что твой гнев справедлив. И когда…       — Я еще раз спрошу: что ты в этом понимаешь?       Славомира устало прикрыла глаза и, отступив на несколько шагов назад, прошептала в пустоту: «Как же я тебя ненавижу…». Она почувствовала себя лишней в комнате. Мужчины будут замышлять государственный переворот, а ей нечего греть уши. Возможно, жена всегда должна быть рядом с супругом, и если не поддержать, то хотя бы попытаться успокоить его, что она и хотела сделать, но обратно вернулся Уббе. Братья Рагнарсоны — дети одних родителей, они любили друг друга, пусть и странной искаженной любовью, с самого первого вздоха. Только друг в друге они смогут найти поддержку и утешение.       Славомира поставила на стол два кубка, кувшин с элем и тарелки с ароматным хлебом и нарезанным козьим сыром. Потом она накинула на себя тёплый, подбитый куньим мехом плащ и вышла на улицу. Никто останавливать её не стал.

***

      Домой Славомира вернулась, когда на небе уже вовсю светили звёзды. Дверь была прикрыта, но засов не опущен.       — Где ты так долго была? — Ивар вопросительно покосился на неё.       — Тебе разве есть до этого дело? — Усталость навалилась на плечи непосильной ношей. Переживания прошедшего дня были так красочны и сильны, что к вечеру все чувства притупились.       Ужин разогрелся быстро. Уха и мягкий хлеб, испечённый ещё из той муки, которую Славомира привезла с собой из Гордарики, уже второй день были главными блюдами на их столе. Сама она есть отказалась, при этом мысленно отметив, что сыта всем через меру, и будь у нее под рукой сок ландыша, она бы не колеблясь отмерила несколько капель в эль супругу.       — С кем ты коротала вечера? — Ивар поднял тарелку и допил юшечку прямо из нее. — Кто-то научил тебя нашему языку… Не могла же жена врать мужу, что не понимает его всё это время. А может, ты просто решила с кем-то развлечься? Я долго был в Англии, ты должна была с кем-то… хм… общаться. — В его тоне звучало столько злобного веселья, что впору было сжаться комочком и снова куда-то бежать.       Славомира встала, подбросила в очаг несколько поленьев, и, присаживаясь обратно за стол, будто случайно зацепила рукой чашу с водой. Всё её содержимое вылилось на Ивара, который не смог быстро отодвинуться в сторону.       — Прости. — Она подала ему полотенце. Последствия казались сейчас совсем не важными, а маленькая месть за большое оскорбление осуществилась. — Вот, вытрись. Сейчас я достану сухую рубашку. Мне очень жаль.       — Ты же не думаешь, что я настолько глуп, чтобы поверить в такое удачное стечение обстоятельств? — процедил Ивар сквозь плотно сжатые зубы.       — Ты же не думаешь, что я настолько глупа, чтобы изменять Ивару Бескостному? Как бы то ни было, но отправляться так рано к предкам мне еще не хочется. Ты и сам, кажется, убедился вчера, что мужчин у меня не было.       Ивар громко рассмеялся и насмешливым тоном спросил:       — Сиф меня боится?       — А ты думаешь, не стоит? Мне всё равно, что произойдет дальше. Хочешь услышать, что я тебя боюсь? Да, я тебя боюсь! Ненавижу ли я тебя? После того, что ты со мной сделал… Думаю, такой вопрос даже возникать не должен. Но я обязана быть подле тебя. Я обещала… Помнишь, над священным огнём я поклялась быть твоей женой? Тогда я не знала, как мне будет сложно. Не знала, что выхожу замуж за дитя Вия и Мары. Ты сменил имя, которое дали мне родители, не спросив, хочу ли я этого. Ещё я думаю, что моя мать проявила бы ко мне больше любви, если бы позволила выйти из ее чрева кровью, а не человеком. Уверена, она так бы и поступила, если бы знала, какую судьбу сплела мне Макошь. Однако, боги имеют на нас свои планы. Им было угодно сделать меня зароком мира между моим и твоим народами. И я не вправе выбирать. Я не лелеяла никаких надежд, но я никогда и думать не смела, что чувством, которое я буду испытывать к собственному мужу, будет ненависть, граничащая с жалостью.       Холодный тон не выдал её страха, голос не дрожал, но взгляда от поверхности стола она не отрывала и с волнением ждала, что скажет Ивар.       — Боги презирают много вещей, но нежелание бороться — ненавистно им более всего. — Ивар устало сполз со скамьи. — Мне нет дела до тебя, княжна. Главное — это товары русичей, которые хлынули в Каттегат, и свободный проход в Миклагард.       «Как глупо, — подумала Славомира, — пока мой супруг был в Англии, я боялась того, что за дверью, но ведь бояться нужно того, кто живет со мной под одной крышей. Ты мог убить каждого, ставшего между тобой и Лагертой… это нормально. Желание сына отомстить за смерть матери — свято и благородно. Страшно то, что ты хотел, чтобы между вами в будущем оказалось как можно больше сыновей Одина».       Ивар, будто услышав её мысли, в подтверждение им криво усмехнулся, а ночью они оба спали спокойно.