К истокам

Сколько прошло лун после убийства Лагертой Аслауг, Славомира точно сказать не могла. Она сбилась со счета после того, как новая кюна пригласила ее в свой чертог и заверила, что жене Ивара Бескостного, сына Рагнара, нечего бояться. Однако, девушка все равно не выходила за пределы дома без крайней нужды. Вести затворническую жизнь было не так уж и плохо. Славянка днями напролет пряла, ткала, вышивала, а ночами молилась богам, чтобы те позволили ее мужу вернуться домой живым, а по возможности ещё и невредимым. Она знала, та малюсенькая руна — символ Дажьбога, которую ей довелось вышить как оберег на рубахе Ивара — сохранила бы ему жизнь и уберегла от любых опасностей, будь он в землях, куда распространяется власть южных богов, но касательно Англии уверенности не было. Несколько раз в день она выходила на берег моря и всматривалась в горизонт. Когда-то из неизвестности должны показаться драккары, и на одном из них будет плыть ее муж, или тот, кто принесет о нем весть. Она несколько раз приносила жертвы Стрибогу, дабы тот надул паруса корабля, который доставит Ивара обратно домой. Она приносила жертвы Дане, чтобы та не посылала дожди на голову ее супруга, пока он не сможет спрятать свои плечи под родной крышей. Она приносила жертвы Яровиту, ибо в далеких землях муж должен сражаться только с честью… В один из дней, когда на землю начали опускаться серые сумерки, а на небе появилась первая звезда, вдали показалось маленькое суденышко. Его нос не украшало характерное для боевых драккаров чудовище, но оно не было похоже и на торговую ладью северян, потому сомнений в том, что в Каттегат плывут какие-то чужеземные купцы, ни у кого не было. Славомира и сама, услышав об этом от кого-то из прохожих, поспешила домой, уверенная в правоте слов незнакомца. Но корабль плыл слишком быстро для груженного различными товарами судна. Когда стражи, стоявшие на карауле, забили тревогу, увидев на борту пришельцев в полном боевом облачении, было слишком поздно — корабль подплыл к самому причалу. Ивар был среди чужаков. Уставший после долгого путешествия в качестве пленника, молодой воин приказал отнести себя домой, к братьям. Там он задержался до поздней ночи и вернулся ближе к совиному времени. Бледный, в грязной одежде он не был похож на того излишне заносчивого юношу, который презренно смотрел на земледельцев в Новгороде. Не было и пугающего сумасшествия, которое так часто можно было наблюдать в его глазах. Даже бесконечный поток колкостей, постоянно сопровождающий любой разговор, кажись, исчерпался, и не осталось ничего, кроме холодного колючего взгляда. Еще там, в Русских землях, было ясно, что самомнение этого молодого человека непомерно большое, а пренебрежение мнением остальных и презрение к другим людям достигают немыслимых высот. Как бы ни были неприятны воспоминания, но славянка радовалась возвращению мужа. Пусть решение о браке принимал ее отец, но клятвы давала она. Теперь ее супруг дома, и ему ничего не грозит. Боги услышали ее молитвы. Боги приняли ее жертвы. Что может быть возвышенней? Это ли не доказательство безошибочной политики ее отца? Девушка быстро накрыла на стол, поставила греться на огонь чан с водой, достала из сундука чистую рубашку и рушник. Быстрые бесшумные движения, ненавязчивые четкие действия, направленные на угождение мужу, не могли остаться им незамеченными. Возможно, он бы даже похвалил ее вкусную стряпню, но к чему это? Его мысли были заняты местью за отца, ненавистью к Эгберту и Элле, желанием рассказать братьям подробно о том, что он видел и слышал, увидеть мать, которая почему-то не вышла его встречать. Ивара не волновали маленькие пальчики, которые промывали его непонятно откуда взявшуюся на предплечье незначительную рану. Не касались его ума и мысли о нежных руках, которые время от времени меняли влажные тряпки на горячем лбу и протирали воспаленные от усталости щеки. Он даже не заметил, как на его уже обмякшие во сне плечи накинули тканое одеяло, а сверху накрыли овечьей шкурой.  — Так не может продолжаться вечно, когда-то все подойдет к концу, — тяжело вздохнула Славомира, глядя на уткнувшегося носом в подушку мужа. Как только Ивар уснул, южанка села за стол, поставила перед собой таз с водой и свечу. Сняла с руки кольцо, шейную гривну, с головы обруч, положила все это в воду. Раньше она бы добавила еще и тарелку с тремя монетами: золотой, серебряной и медной, а потом, перекинув через плечо свою длинную золотую косу, лукавыми синими глазами взглянула бы на своих подруг, игриво повела черной бровью и, звонко засмеявшись, вскрикнула бы: «Давайте же, бросайте что-нибудь сюда, будем гадать. Кому мужем князь-каган будет, а кого умыкнет земледелец из древлян». После дружной перебранки все сложили бы свои украшения в посудину с водой, и Славомира на правах самой высокородной из девушек начала бы доставать предметы и монеты. Чем дороже монетка, тем богаче жених и медовей жизнь ждут хозяйку украшения. Однажды княжна, таким способом гадая на детей, достала свой обруч. Сколько зависти было в глазах остальных. Ребенок — венец. Любая родительница хочет гордиться своим отпрыском, а это чувство дочери конунга обещала Мать Судьбы. А сейчас? Уже не нужны монеты, все и без них ясно.  — Макошь, мать всего. Как ты печешься о всем живом на земле, так и я должна заботиться о своем новом мире. Помоги мне, приоткрой завесу тайны. Закрыв глаза, девушка опустила руку в холодную воду. Пальцы нащупали шейную гривну. «Хомут… — с жалостью подумала Славомира, — для тебя наш брак будет обузой, о мой муж… а для меня, — рука ухватилась за кольцо, — для меня он будет долгом, который я должна выполнить».

***

На следующий день Ивар вернулся домой поздно. Серые тени успели удлиниться и поглотить все вокруг. Хорс спрятал свой лик в студеных северных водах, только легкие отголоски его величия еще виднелись над тонкой линией горизонта. В воздухе стояла влажная прохлада. Ветер обрывал остатки уже давно пожелтевших листьев с деревьев и сильными порывами разбрасывал их. Полугнилые доски, из которых были сбиты жалкие лачуги северян и шаткие заборчики скрипели под яростными атаками стихии. Откуда-то с запада по небу тяжелыми воздушными массами надвигались серые тучи. Что они принесут — дождь или снег — славянка еще не научилась понимать, прошло слишком мало времени. Ее сознание не успело забыть лазурное небо Руси, золотой шар священного света, одаривающий теплом все вокруг, воздушные белоснежные облачка, которые гнал по божественной выси Стрибог… Викинг был зол и подавлен. Громко хлопнув входной дверью, молодой человек прополз к креслу, забрался на него и сжал подлокотники с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Его дыхание было неспокойным, прерывистым. Он шумно вдыхал через нос и так же выдыхал. «Разъярен как тур», — подумала Сиф. — «Что же такого могли сказать ему Уббе и Сигурд? Или, может, ему сообщили о смерти Аслауг?». Девушка поставила на стол тарелку с ложкой, нарезала хлеб. Но по забывчивости, сложив прихватку только в два раза, неосторожно ухватилась за горячий котелок и обожглась:  — Вот дура! — крикнула она, одергивая руку. — Больно-то как! На несколько вдохов южанка выпала из реальности. В сознание прокрадывалось ужасное понимание того, что она выругалась на норвежском в присутствии супруга. Славомира перевела взгляд на Ивара. Тот поднял на нее расширенные то ли от злости, то ли от удивления глаза и в упор уставился в какую-то невидимую на ее лбу метку. Плотно сжатые губы исказились в волчьей усмешке, показывая всему миру крупные клыки, готовые в любую минуту вонзиться в плоть. Зверь, готовый к прыжку. Сбросив с себя оцепенение, девушка кинулась к выходу из дома. Она попыталась поднять заслон и выскочить на улицу, но рядом с ее лицом в дверной косяк воткнулся топорик.  — Только попробуй, — прошипел Ивар, — следующий я брошу в тебя.  — Нет, нет, — но дверь не поддавалась. — Прошу.  — Иди сюда. — Приказ прозвучал как удар молота Тора-Перуна об наковальню. — Сейчас же. Славянка глубоко вздохнула, сглотнула неясно откуда взявшийся в горле ком, расправила плечи, вздернула подбородок и медленно подошла к мужу. Он резко и сильно дернул Славомиру вниз, отчего та, не в силах устоять, упала на колени. Ивар сполз с кресла, повалил жену на пол, задрал подол ее платья и лег сверху.  — Смотри на меня, и только попробуй отвернуться. Клянусь, я сломаю тебе шею с такой же легкостью, как сломал бы прут. Такой ненависти, какую видела девушка в глазах супруга, она не видела нигде и никогда. Выросшей среди викингов, славянке доводилось видеть и берсерков, которые уже посвятили себя богам, принимая волшебное зелье, и ульфхеднаров, которые прятали свой истинный лик в тенях, но даже они — самое мощное оружие северной армии — не могли идти в сравнение с тем ужасом, которым так щедро одаривал сейчас Ивар. Он будто пытался отомстить за все то плохое, что когда-либо происходило в его жизни. Нет, не отомстить. Он наслаждался той безграничной властью, которой обладал сейчас. Его жертва подавлена, загнана в угол и как бы ни желала, но лишена любой возможности сопротивляться. «О Боги, да он же животное, кровожадный бешеный монстр, который упивается своей властью и находит наслаждение в агониях других, » — с силой сжимая рукава своего платья, думала Сиф. Ивару не нужна была жена, отец отдал девушку в залог дружбы и мира, сделал ставку на вечность, а цену за будущее платила его дочь. Острая боль пронзила плоть в низу живота, но сковала все тело, заставила отчаянно вскрикнуть. Сердце пропустило несколько ударов, а дыхание закупорилось. Пальцы до боли в суставах сжали лежащую на полу шкуру. По бледным щекам покатились нежеланные слёзы. Ивар был грубым, по-звериному жадным. Его первобытные инстинкты взяли верх над человеческой сущностью. Он брал то, что было его по праву. Никто не смел его обманывать, принимать за дурака, а вот эта ничего не значащая девчонка лгала и безбожно высмеивала его поступки внутри своей головы. Она решила, что все происходящее — это «просто так, смеха ради»… Он не хотел ее чему-либо учить, ему нужно было отомстить за оскорбление и утолить боль, которая терзала нутро после смерти отца, а теперь еще и предательского убийства матери. Он, не терпящий неповиновения, должен был объяснить глупой спесивой южанке, где ее место, и за любое неуместное и ненужное проявление излишней самобытности нужно уметь нести ответственность.