Инсбрукская волчица. Книга первая

— Подъём! Голос дежурного унтер-офицера вырвал меня из сна. Вот гад! За окном едва светало. Этот первый момент, когда видишь зарешеченное окно — самый тяжелый, потому что только во сне я забываю, где нахожусь. Кажется, уже целая вечность, как я здесь, а ведь прошло всего три месяца из тех десяти лет, что я должна провести на каторге… Если бы нам давали побольше поспать, было бы значительно легче, и время пролетало быстрее. С большим трудом я оторвалась от скомканного тюфяка и спустила ноги на пол. Спину нещадно ломило от тяжелой работы, которой нас ежедневно заставляли заниматься. Поднявшись с нар и потянувшись, чтобы размять кости, я прошаркала в угол камеры, плеснула в лицо водой из кружки, утерлась и начала причесываться. — Ради кого стараешься, Ники? — раздался хриплый смешок Анны. — Думаешь, здесь можно подцепить богатого кавалера? Хоть умывайся, хоть причесывайся, все равно ты стала бледная и тощая. А скоро превратишься в такую же «красавицу», как я. Вот увидишь, года не пройдет, и тебе станет плевать, как ты выглядишь. Мне не хотелось ей верить. Все-таки между нами большая разница. Анна — волчица-одиночка, на воле ее никто не ждет, никто о ней не заботится. А меня поддерживает семья: как бы там ни было, мы, Фенчи, всегда держимся друг за друга. Брат Виктор живет как раз в Дебрецене. Раз в месяц я получаю от него передачи, и в каждой посылке обязательно имеется записочка с приветами от сестры и братьев. Я сразу узнавала по почерку, кто именно писал. Каллиграфический, выхолощенный почерк принадлежал Эрику, немного корявый и растягистый — Тимее, беличий — Виктору, с уклоном вверх — Золтану, а дёрганый и обтёсанный принадлежал Барнабасу. Для меня это как глоток свежего воздуха, ведь в конце концов то, что сделала ─ я сделала ради их будущего благополучия. А еще я надеюсь, что продукты, сменное белье, мыло и прочие нужные мелочи, которые присылает Виктор, помогут мне не отощать окончательно и не опуститься, как Анна. Изменилась я и впрямь разительно — ногти расслоились, сама я стала сутулиться. С меня всё будто слезло — лицо стало бледно-серым, а руки какими-то костлявыми. Все-таки хорошо иметь семью. Оставшись без родителей, мы бы не выжили в нищете, но старшая, Тимея, заботилась о нас, как мать. Теперь Виктор помогает мне продержаться в тюрьме. Странная штука природа. Вот взять Виктора с Эриком: они близнецы, но ни внешностью, ни характером не они схожи. Эрик, как говорится, «пороха не выдумает», а Виктор наоборот, парень изобретательный, хваткий. Ещё мальчишкой он наловчился играть в карты, а когда вырос, это стало его профессией. Но шулеры часто попадают в лапы полиции, и Виктор сообразил, что можно добывать деньги «на колесах». Обычно в поезде люди скучают, кое-кто не прочь скоротать время за игрой в карты. Этим и решил воспользоваться мой братец. Когда в вагон входит скромный на вид прилично одетый молодой человек, никому в голову не приходит, что перед ними опытный шулер. К тому же Виктор не дурак, сперва он обязательно проигрывает по мелочи, при этом очень артистично изображая отчаяние новичка. А когда партнеры расслабятся, он начинает постепенно выигрывать, и под конец игры ему удается основательно облегчить их карманы. Он говорит, что главное в его деле ─ успеть сойти с поезда прежде, чем люди сообразят, что связались с профессионалом. До сих пор брату сопутствовало счастье: он ни разу не прокололся. Но кто знает, возможно, кто-то из облапошенных им заявил в полицию и там уже имеются приметы Виктора? Вот почему он сам опасается появляться поблизости от тюрьмы, посылки мне передает его знакомый. Каждый раз, когда я разбираю полученную посылку, Анна будто коршун кружит вокруг меня, заглядывает через плечо завидующими глазами. Продолжая немного опасаться ее и пытаясь задобрить, я делюсь своими продуктами: кто знает, что взбредет в голову сумасшедшей? Несколько лет не видевшая ничего, кроме тюремного пайка, поджигательница с жадностью набрасывалась на креyдельки, колбасу и сыр. Я заметила, что после угощения Анна заметно добреет, пускается в длинные разговоры, расспрашивает меня о семье. Она поднялась с нар после меня, но ни умываться, не причесываться не стала, просто перевязала косынку, спрятав под нее спутанные космы. Волоча свои огромные башмаки, Анна поеживаясь расхаживала по камере, и вдруг спросила: — Когда ты ожидаешь следующую посылку от брата? «Ага, — злорадно подумала я, — колбаски захотелось!» А вслух ответила, что не знаю, когда у Виктора появится такая возможность. Может, его сейчас и в Дебрецене нет. — Ах да, он ведь у тебя картежник-гастролёр! — хмыкнула Анна и вроде как задумалась. — А скажи, твой Виктор по всей Австро-Венгрии катается? — Как придется. — До Вены ездит? Или хотя бы до Инсбрука? Я пожала плечами. Виктор мне о своих маршрутах не докладывал. — Это ведь надо немецкий знать, чтоб австрийцев облапошить, а, Ники? Твой брат по-немецки говорит? Вообще кто-нибудь из Фенчи знает немецкий язык? — продолжала допытываться Анна. Она так уставилась на меня своими провалившимися водянистыми глазками, что в голову невольно пришло: неспроста такие странные вопросы. Что задумала эта волчица? Не исключено, что она просто испытывает меня. А может, собирается попросить о какой-то услуге? Я уже хотела ответить, вернее спросить, при чем тут немецкий язык, как загремели засовы железной двери, она распахнулась и из коридора послышался окрик: — На выход! Нас выгоняли на работу. Нас поставили строем и отправили во двор, где после переклички мы и отправились работать. Я проделывала этот маршрут раз за разом и всякий раз с тоской смотрела на верхушки домов и ратуш Дебрецена. Так желанная свобода была близка, но недостижима. На работе я вела себя тихо — не пререкалась и не отлынивала, потому кандалов я не носила. У меня до сих пор стоят перед глазами эти ужасные рубцы на ногах Анны. Она слыла буйной, оттого и работала закованной. Сегодня я долго думала, зачем она спросила меня про семью, вернее о том, кто из нас хорошо знает немецкий? Неужели она устроила мне «проверку на вшивость»? Зачем ей знать это? Должно быть, она решила кому-то из нас писать письма. Не факт, что братья обрадуются, узнав, кто им пишет. Но тогда тонкая ниточка доверия между мной и Анной может оборваться раз и навсегда. Я помнила, как буквально оживала эта ходячая мумия, когда я читала письма. — Мелкий что, так и не хочет учиться? — спрашивала она, когда очередь доходила до Барнабаса. Мой младший брат и впрямь учился из-под палки. На уроках он считал ворон и еле-еле выезжал на тройки. Однажды он уже был второгодником, а ведь мы добрую половину нашего скромного семейного бюджета тратили именно на оплату обучения Барнабаса. В школе он слыл хулиганом и прогульщиком, часто пропускал уроки и, как следствие, ему многое приходилось досдавать. Но вся соль в том, что когда-то в этой же школе учился Эрик, один из лучших выпускников последних лет. Звёзд, правда, с неба не хватал, но безбедную молодость он себе обеспечил. Дурная репутация нашей фамилии помешала ему стать журналистом, но выход нашёлся довольно быстро — наш средний брат на дому занимался корректурой и переводами, знал несколько языков, в том числе, немецкий. Его уровень позволял ему не только свободно разговаривать на этом языке, но и вести переписку, и читать художественную литературу. Мало того, он мог ещё и заниматься гравировкой, и подделать любую подпись. Как-то раз он чуть не прогорел на этом, но пронесло — полиция просто доказать ничего не смогла, а слухи не могут служить весомыми доказательствами вины подозреваемого. Вечером мы вновь оказались в камере. Анна достала припрятанное под тюфяком яблоко и, начав его уплетать, вернулась к теме нашего разговора. — Ну так что, кто из ваших знает немецкий? Я надеялась, что за день она забыла об этом, но не тут-то оно было. Похоже, она решила устроить мне проверку на вшивость. Волчица в человеческом обличье впервые за много дней почувствовала человеческое тепло и, похоже, сама не верила в это. Я действительно относилась к ней хорошо, даже припадки терпела. Теперь у неё появилась отдушина — спасение от чувства нарастающего одиночества. Вот только как отнесутся к этому мои братья и сёстры? Я сейчас серьёзно рискую. Отказать — значит оборвать нить доверия, и настроить против себя Анну, в другом случае можно было столкнуться и с непониманием братьев. Тимея тоже едва ли одобрит дружбу с убийцей. — Ну… Я, конечно, знаю немецкий, но так, посредственно. Виктор знает — он часто в Австрии бывал. Только дома он появляется редко. Зато Эрик всегда там — он на дому работает. Занимается ещё и переводами. — То, что нужно! — воскликнула Анна. — Мне даже некому было написать. А я ведь тогда сильно простыла. Думала, всё — ноги протяну, а меня и забрать некому — родители от меня отреклись, друзей нет, в общем… Полная пустота, — с горечью вздохнула Зигель. — Если никто не ответит, то… То оно и понятно — кому хочется марать руки об убийцу? О нет, у Анны, кажется, начинается припадок! До сих пор я стоически переносила подобные состояния соседки, но сейчас, когда я была напряжена до предела, я рисковала не выдержать и сорваться. Сказывалась и усталость после рабочего дня. Удивительно, но в этот раз Анна вела себя поспокойнее — она просто сидела на нарах и, прижавшись спиной к стене, нервно хохотала, причём смех этот был вперемежку с всхлипами. Похоже, она совсем одичала. Я решила всё же подстраховаться и буквально на полях листа сделала краткое предписание Эрику: «ответь на оба письма». Мой брат достаточно сообразителен, чтобы понять, в каком я положении. — Всё хорошо, Анна, — неожиданно для себя я приобняла сокамерницу, та не сопротивлялась. — Мы — люди понимающие, потому тебе обязательно ответят. — Да… Да… Кому, как не преступникам понимать меня? — сглотнула она. — Вы ведь там один другого краше. Ну, а если за убийство сижу, так вы, мадьяры, живодёрство впитали с молоком матери. Мои братья по разуму… Анна резко дёрнулась и ударилась головой о стену. Она изо всех сил, стараясь как-то сдержать себя, обхватила себя руками, вцепившись в одежду. Лишь её голова продолжала дёргаться, а сама она — издавать какие-то непонятные звуки.

***

Прошло ещё три недели. Я получила очередную посылку, а вместе с ней — письма. Вот пять листов написано на венгерском, а ещё один… На немецком. — Анна, это тебе! — крикнула я, показав бумажный лист. — А ну дай! — Зигель чуть ли не с руками вырвала у меня заветное письмо. — Это же, ты же… Господи, ответил! Она взобралась на свою полку и, отвернувшись к стене, начала читать про себя. Казалось, она уже прожгла дыры в этом несчастном листке, но продолжала их читать раз за разом. Она опять легла на бок и какое-то время лежала недвижима. — Анна, всё в порядке? — спросила я, слегка дотронувшись до её плеча. Та медленно повернулась ко мне и, присев, тяжко вздохнула. Казалось, впервые я вижу что-то человеческое во взгляде волчицы. — Жизнь пусть ей наказанием будет, — пробормотала она. — Дитрих сказал это тогда, перед судом… Это и впрямь хуже. Хуже всякой смерти. Она продолжала покачиваться, словно маятник, а я терпеливо наблюдала за ней. Похоже, она предпочла бы болтаться в петле, чем ждать чахотки или какой другой кончины здесь, в тюрьме. Она уже обмолвилась о том, что боится того, что некому будет забрать её тело и помочь освободиться после смерти. Теперь, кажется, у неё появилась надежда. Я взяла лист и принялась вчитываться. Конечно, мои познания немецкого были существенно ограничены, но прочесть и уловить смысл письма Эрика я бы точно смогла.

«Здравствуйте, Анна. Ваше письмо стало для меня неожиданностью, хотя Ники обстоятельно рассказала мне о том, кто вы есть и как попали в тюрьму. Вы писали о том, что не обвините меня в случае молчания, но представив вашу ситуацию, я живо вспоминаю, как шло следствие, когда Ники арестовали. Нас всех допрашивали долго, часов пять, а то и больше, грозились тюрьмой всем за укрывательство, знали, черти, куда давить — сыновья Тимеи остались бы одни, да прозябали в страшной нищете, повторили бы наш путь. Слава тебе Господи, кончились её мучения, она жива-здорова. Инспектор Йодль, хотя и не переносил нас, всё же человек честный и принципиальный, нетерпимый к должностным преступлениям. Он-то и поведал мне, что Ники терпит много грубости от будапештских полицейских, и если бы мы не вмешались, вы бы точно не разговаривали с ней. Но у нас тоже есть свой кодекс чести, не позволяющий бросать в беде членов нашей семьи, и друзей. Вы с Ники уже сдружились, а значит, стали и нам роднёй. Достаточно было просто представить себе всё отчаяние Ники во время следствия, чтобы на минуту примерить вашу шкуру. Мы в те деньки и шагу не могли ступить в родном городе — зеваки так и буравят взглядами, а главный редактор грозится мне увольнением, мотивируя тем, что я порчу репутацию его изданию. Поодиночке нас бы давно уничтожили, а вместе мы выдержали это испытание, теперь и Ники помогаем, чем можем. Вас можно понять — столько лет вам было не на кого опереться, а теперь вдруг нашёлся тот, кто посмотрел на вас, не как на преступницу, а как на человека. Можете не бояться и писать мне смело обо всём, что думаете и что хотите сказать. Можете на меня рассчитывать.

Эрик»

— Видишь, Анна, всё хорошо, — улыбнулась я. Впервые я видела Зигель столь счастливой и живой. Мне даже казалось, что эта ходячая мумия с безжизненным взглядом в кои-то веки стала похожа на человека.