Инсбрукская волчица. Книга первая

На тринадцатом году жизни я вдруг поняла, что в гимназию можно и не ходить. Получилось это почти случайно. Выйдя из дому, я пошла по обычному маршруту. Стояла чудесная золотая осень. Аллея, которая заканчивалась зданием нашей гимназии, была вся усажена каштанами. Я шла и подбивала носком башмака каштаны. Они сталкивались между собой и падали в мелкую канавку вдоль аллеи. Ещё в первом классе наша любимая Ингрид показала, как из каштанов можно делать самые разные игрушки — ёжиков, бычков, человечков… Но сейчас мне не хотелось заниматься этой ерундой. Дойдя до конца аллеи, я вдруг не стала переходить на другую сторону, а пошла дальше по улице. Проходя мимо гимназического двора, я услышала тонкий едва слышный звонок на урок. Не громче комариного писка. И вдруг меня охватило ощущение невыразимой свободы. Я почувствовала, что я одна на всём свете, и никто не может мне указывать, куда мне идти и что мне делать, никто не может меня обидеть или унизить. Это было совершенно новое ощущение. Я дошла до окраины нашего небольшого городка. Здесь дорога закончилась, и начался холм, поросший молодыми деревьями. Я взбиралась на холм, пользуясь выпирающими корнями деревьев, как ступеньками. Опавшая листва шуршала под ногами. Добравшись до вершины холма, я оглянулась. Город с высоты казался игрушечным. Я вытянула руку и закрыла город ладонью. Вот так бы взять и уничтожить всё, что внизу, и начать всё заново. С этого дня началась моя тайна. Уходя из дому, как будто в гимназию, я шла гулять. Я бродила по золотым осенним лесам, собирала огромные букеты листьев, которые потом приходилось выбрасывать, и чувствовала себя свободной. Я никогда не бродила по городу, так как боялась столкнуться с матерью. Когда и куда она пойдёт, я не знала. С каждым годом она взваливала на себя всё больше и больше обязанностей. Она практически перестала улыбаться. Различные комитеты, женские собрания и помощь неимущим отнимали всё её время. Родители даже не подозревали о том, чем я занимаюсь все эти дни. Недели через три с моей матерью на улице столкнулась наша новая классная дама, старая дева, фройляйн Гауптманн. Она была существом крайне примитивным и доверчивым. Несмотря на устрашающий внешний вид и зычный голос, для учениц она была скорее положительной переменой. Фройляйн Гауптманн остановила мою мать на перекрёстке и начала встревоженно гудеть по поводу моего здоровья, высказывая опасения, что я не смогу нагнать пропущенный материал. К моему счастью, с этого года у нас в классе появилась новая ученица, Анна Зингер. И когда я вернулась вечером домой, я без труда смогла доказать матери, что фройляйнГауптманн, ещё не зная всех учениц, спутала меня с нею. Родителям и в голову не могло прийти, что я их обманываю. С самого раннего детства они воспитывали меня в духе абсолютной честности и порядочности. На некоторое время мне пришлось вернуться в гимназию. Однако дальше я прогуливала уроки при первой же возможности. — М-м-можно выйти? — сдавленно спросила ЭстерКеллер у учителя истории. Тот искоса посмотрел на бледную и худую ученицу с небрежно собранными в хвост каштановыми волосами. Вид у Эстер был исключительно болезненный — лицо всегда такое, словно с похорон пришла. Её часто тошнило. Я видела, как её прямо по дороге в школу вырвало. Время от времени она просилась выйти под предлогом того, что сейчас от духоты упадёт в обморок. «Она симулянтка», — думала я. Глаза её, иногда тусклые и невыразительные, в некоторые моменты горели огнём. Настроение менялось без всяких причин. Очень часто её вдруг охватывала необъяснимая злоба, когда она могла наброситься на присутствующих с кулаками и начать царапаться и кусаться. Сейчас у Эстер с посещаемостью было похуже, чем у меня. В 4 классе мне разрешили, наконец, пересесть от Милы Гранчар к Эстер Келлер. Не знаю, насколько это событие повлияло на отношение одноклассниц. Если Гранчар была просто забитой туповатой девочкой, выросшей без матери и не умеющей следить за собой, то Эстер Келлер была несравнимо больше испорчена. Уроки прогуливала она не так просто, как это делала я, а обязательно заручившись поддержкой матери — артистки провинциального театра, жалуясь на постоянные недомогания. Так как здоровье у неё действительно было слабое, мать ей верила, вызывала доктора, полуслепого седого старичка, который лечил по старинке, горячими припарками, травяными настоями и соляными прогреваниями. После нескольких дней в постели Эстер разрешалось не ходить в гимназию, а проводить время на воздухе, чтобы «окрепнуть». В эти дни мы ходили с ней по лесам вместе. — А помнишь, наша Инга носилась со всеми? С этой чокнутой особенно… — Угу, и что? — А сейчас ей не до нас — у неё своя жизнь теперь. Мотается перед зеркалом в перерывах, да улыбается сама себе. Тоже мне, заботливая нашлась… Эстер точно запихивала голос в нутро, всё время говорила односложно и смотрела на меня с выражением «Чего, мол, пристала?» Впрочем, она всегда и со всеми общалась в такой манере. Слухи о скорой перемене в жизни Ингрид ходили уже давно. Однажды я сама видела, как в гимназическом коридоре она достала из кармана какую-то записочку, очень долго её читала (хотя что там было читать — записка была совсем маленькая), при этом блаженно улыбаясь и краснея. Девочки заключали пари на предмет обожания нашей любимой фройляйн. Но кто этот человек, мы до сих пор не знали. В старом кожаном портфеле Инга носила, как мы думали, его портрет.  — Слушай, я вот что придумала, — вдруг сказала Эстер, — давай мы отберём портфель и посмотрим, кого это она там так старательно прячет?  — Как это — отберём? — спросила я.  — Есть способы, — ответила Эстер загадочно, — только ты ведь поможешь мне, да?  — Не знаю,. — ответила я, — я не уверена. Эстер презрительно фыркнула: «Да не бойся, не заметит никто».  — Хорошо, помогу, если не заметят. На душе у меня было неспокойно. Инга была единственным человеком в гимназии, который относился ко мне по-человечески. Но мне и самой было очень интересно — кто же завладел сердцем нашей фройляйн. Она больше не показывала нам, как делать человечков из каштанов, и не рассказывала сказки братьев Гримм, а только рассеянно проверяла уроки, с улыбкой глядя в окно поверх наших голов. На следующий день мы с Эстер встретились на каштановой аллее рядом с гимназией.  — Тебе ничего не придётся делать, — уверяла она меня, — Всё самое сложное я возьму на себя. Представление будет правдоподобным, не сомневайся. Инга всегда приходит в учительскую раньше всех. Ты войдёшь следом за ней с вопросами о последнем домашнем задании. А я устрою небольшой шум в коридоре. Она, конечно, выскочит. А ты спокойно возьмёшь портфель и вытащишь то, что нас интересует. Наверняка оно там есть. Не бойся, пока я буду у двери, в учительскую точно никто не зайдёт. План мне не слишком нравился; несмотря на уверения Эстер, что мне «ничего не придётся делать», получалось, что основная роль доставалась именно мне, и если наша проказа будет обнаружена, воровкой буду объявлена я, а Эстер останется, как всегда, ни при чём. Но, боясь обвинения в трусости, я промолчала. Эстер была какой-никакой, а всё же подругой. Мне вовсе не хотелось возвращаться к Миле Гранчар. В утреннем коридоре гимназии было пусто. На полу от окон лежали жёлто-розовые квадраты. Я слышала, как поворачивается ключ в замке учительской, и, заглянув за угол, увидела открывающую дверь фройляйнЛауэр.  — Ну давай, вперёд, — сказала Эстер. — Скоро услышишь мой сигнал. Робко постучав, я заглянула в учительскую. Инга снимала шляпку перед зеркалом.  — Что тебе? — спросила она, поправляя растрепавшиеся при ходьбе волосы. Я начала что-то лепетать про свою домашнюю работу, каждой клеточкой своего тела ожидая некого, неизвестного мне, сигнала Келлер. Я ожидала звука падения, кашля, чихания, но не этого. Внезапно утреннюю тишину разрезал дикий визг. У Инги из рук выпала моя тетрадь, и фройляйн опрометью бросилась в коридор. Я стояла, как вкопанная. Все мои мышцы как будто оцепенели. Невероятным усилием воли я заставила себя потянуться к портфелю, медленно-медленно открыла замочек, который, к счастью, не был заперт, и заглянула внутрь. За дверью послышались стоны. Среди ученических тетрадей, рядом с завернутым в вощёную бумагу пакетом с завтраком, лежала фотография в простой деревянной рамке. Я вытащила её и увидела представительного мужчину с проницательным взглядом. Быстро сунув фотографию под передник, я защёлкнула замочек портфеля и выбежала в коридор. В коридоре Инга придерживала голову Эстер, у которой на полном серьёзе изо лба текла кровь. По коридору к нам уже спешили какие-то люди. Эстер закатывала глаза, и вид у неё был умирающий. Я испугалась. Видимо, что-то пошло не так. Однако, когда её уже выносили, Эстер вдруг бросила на меня хитрый взгляд, по которому я поняла, что всё так и было задумано. От классной дамы мы узнали, что Эстер на санитарной карете была отправлена домой ещё до начала уроков. Что делать с фотографией, я не знала, и спрятала её среди своих книг. После занятий я поспешила домой к Эстер. Я шла к ней первый раз. Эстер с матерью жили в съёмной квартире прямо рядом с театром. В театре мне приходилось бывать на благотворительных вечерах, которыми часто занималась моя мать, поэтому дорога была мне хорошо известна. Никогда раньше я не была в более странном доме. Дверь мне открыла пожилая горничная в накрахмаленном переднике. В руке у неё был недовязанный шерстяной носок. По национальности она, видно, была француженкой, потому что я ни слова не поняла из того, что она мне говорила. Горничная провела меня по странному помещению, завешенному парчовыми драпировками и уставленному бронзовыми подсвечниками, в роскошную спальню, где среди ковров, огромного количества срезанных цветов и ламп, источающих благовония, на большой кровати под балдахином лежала Эстер с перевязанной головой.  — Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросила я.  — А, ерунда, — ответила она, махнув рукой.  — Но ведь у тебя была настоящая кровь, я сама видела? — вытаращила глаза я.  — Конечно, настоящая, — возмутилась Эстер, — всё должно было быть правдоподобно. Я часто так делаю, когда не хочу идти в школу. Надо очень быстро крутиться на одном месте в одну сторону, а потом позволить себе упасть на пол и удариться головой. Готово! Это почти не больно. И слова Эстер, и окружающая обстановка были для меня удивительны. До этого я ничего не знала о жизни богемы. А мать Эстер как раз к богеме принадлежала.  — Где твоя мама? — спросила я подругу.  — Катается, — сказала она равнодушно, — или с Шульцем, или с Миллером. Я удивилась ещё больше — Шульц и Миллер были уважаемые люди, женатые, обременённые большими семействами, промышленники. Было очень странным, что они, среди дня, почему-то поехали кататься вместе с матерью Эстер, артисткой, выступающей в нашем театре в ролях второго плана. Эстер заметно забавляло моё удивление.  — Хочешь, что-то покажу? — весело спросила она. Резво соскочив с кровати, она открыла какой-то ящичек и достала маленькую золотую шкатулку размером не больше монеты в две кроны. Эстер открыла миниатюрную крышечку, украшенную монограммой из разноцветных камешков, и я увидела, что шкатулочка доверху наполнена белым порошком.  — Что это? — тупо спросила я.  — Билет в царство грёз, — будто чужими словами ответила Эстер, и видя, что я ничего не понимаю, добавила, — Кокаин, разве ты о нём раньше никогда ничего не слышала?  — Нет, не слышала… — сказала я, — а что с ним делать? Эстер взяла маленькую щепотку порошка, насыпала тоненькой полоской на театральную программку, лежащую на столике, и закрыв одну ноздрю себе пальцем, второй ноздрёй втянула порошок в нос. Это действие показалось мне настолько странным и противоестественным, что я легонько вскрикнула. Мелькнула мысль, не сошла ли Эстер с ума. Но она посмотрела на меня и расхохоталась.  — Глупая маленькая девочкаааа… — сказала она. Тон голоса у неё внезапно переменился, она стал гораздо более мягким и женственным. Улыбка была лукавая, а глаза сияли.  — У меня очень много идей, — сказала она, — мы вместе могли бы их осуществить, если ты будешь меня слушаться, я тебя с ними познакомлю. В это время раздались шаркающие шаги за дверью. Эстер молнией метнулась обратно в постель и закрылась по шею одеялом. На золотую коробочку она сверху бросила журнал. Торчащие из-под одеяла щёки пылали. В глазах горели огоньки. Вошла пожилая горничная со стаканом молока на подносе. Она что-то бормотала на своём непонятном наречии. Положив руку на голову Эстер, она видимо, хотела проверить, нет ли у девочки жара, но Эстер так сильно вздрогнула, что служанка пролила молоко на поднос.  — Пошла вон, неумеха, криворукая! — закричала Эстер и швырнула в горничную подушкой. Та поспешила удалиться, продолжая бормотать. Эстер приподняла журнал с золотой коробочки и спросила меня:  — Хочешь попробовать?  — Нет, нет, не надо! — испуганно ответила я.  — Да не бойся, у нас ещё есть, — сказала Эстер, — господин Шульц регулярно приносит кокаин моей матери. Она никогда не следит за своими вещами и постоянно забывает. У неё в разных местах припрятано, уж я-то знаю.  — Но зачем? — спросила я.  — А вот попробуй, тогда узнаешь, зачем. Трясущейся рукой я взяла щепотку белого порошка и попыталась сделать всё так, как делала Эстер.  — Да не просыпай, — наставляла она меня, — видишь, просыпала? Дорогая вещь! Я попыталась втянуть носом порошок, но вместо этого неожиданно чихнула. Порошок разлетелся по столику.  — Что ты делаешь?! — закричала Эстер, — ты глупая! Иди отсюда, дура! Уходи! Вторая подушка полетела в меня. Я рванулась к двери и вдруг услышала:  — Нет, стой! Ты мне нужна. Я попятилась. Эстер снова вскочила с кровати, подбежала ко мне босиком и схватила за руку.  — Подожди, не уходи. Я вспомнила. Где портрет любовника Инги? Я развязала бечёвку, которой были связаны мои учебники, и достала из середины фотографию в рамке. Инга швырнула портрет поверх одеяла.  — Шпик какой-то, — сказала она, — как ты думаешь, он не сотрудник спецслужб?  — Не знаю, — ответила я, боясь подходить к ней поближе. Эстер потеряла ко мне интерес, и, махнув рукой, сказала, не глядя:  — Ну, ты можешь идти. Этот красавчик со мной будет в безопасности. Она снова залезла под одеяло и подтянула фотографию к себе. Наутро я пришла в гимназию немного позже обычного, так как ночью очень долго не могла заснуть и утром проспала. Учителя в классе ещё не было, но все одноклассницы были на своих местах, и я тут же увидела, что по рядам передают украденную мною вчера у Ингрид фотографию.  — Посмотрите, посмотрите, какие усищи!  — Да, можно чистить сапоги вместо щётки!  — Как она целуется с ним? Наверное, он её колет своими усищами!  — Какой нос у него, видно он любит совать нос, куда попало! Я села за свою парту и спросила у Эстер:  — Зачем ты им отдала?  — А что, — в ответ спросила она, — почему бы и нет.  — Мы так не договаривались! Мне было жалко Ингу, и я уже жалела, что повелась на провокацию Эстер. В класс вошёл математик Жердь. Ученицы дружно хлопнули крышками парт, вставая. Фотография незнакомого мужчины осталась у кого-то на задней парте. На всех переменах потом одноклассницы передавали её друг другу, и каждая добавляла какой-нибудь комментарий. Не знаю, кто и когда пририсовал мужчине на фотографии извилистые рога. Немецкий был последним уроком. Инга вошла в класс с выражением маленькой удивлённой девочки. После приветствия она посадила класс, достала большую чёрную книгу и стала читать нам о уродливой сущности войны, о свободе выбора, о патриотизме… Мы смотрели во все глаза. Это не был диктант, никогда ещё наша фройляйн не читала нам таких серьёзных вещей. При этом мне постоянно казалось, что она смотрит в мою сторону. После окончания чтения она сказала:  — Дети, я прочла вам отрывок из произведения Феликса Зальтена. Это очень талантливый и очень смелый человек. Он писатель, поэт и драматург. Когда урок закончился, и все стали собираться домой, Инга сказала мне:  — Анна, останься. Я, потупившись, подошла к учительскому столу.  — А теперь ответь мне, зачем ты вытащила из моего портфеля фотографию господина Зальтена.  — Кого? — невольно переспросила я.  — Господина Феликса Зальтена, писателя, поэта и драматурга, отрывок из произведения которого я читала вам на этом уроке.  — Я не делала этого, — сказала я, глядя в пол, хотя прекрасно понимала, что Инга уже давно сложила два и два, и поняла, что наедине с её портфелем оставалась только я. В это время у Эльзы Шнайдер, спешившей побыстрее покинуть класс, бечёвка, связывающая учебники, развязалась, и вместе с книгами, прямо под ноги фройляйн Лауэр на пол выпала злополучная фотография с украшавшими её рогами.  — Какая ты всё-таки дрянь. Я считала тебя честной девочкой, — грустно сказала Инга, глядя на меня, и вышла из класса. Я потеряла симпатию единственного человека в гимназии, который меня поддерживал. «Мерзость», — последнее, что я услышала от Инги. Эстер, тем временем, наблюдала за нашей учительницей в коридоре на некотором расстоянии с чуть заметным злорадством. — Видала, как её перекосило? Ох и устроит она мелким весёлую жизнь, а! — Заткнись! — буркнула я, испытывая чувство вины перед Ингой. Перед глазами опять возникла Мила Гранчар. Даже мне было противно от того, как перемывали кости её отцу, а Ингу наверняка наша с Эстер выходка чуть до слёз не довела. Я уже представляла, как Бекермайер торжественно заключит: «Вот, Инга, к чему привело твоё к ним отношение». — Ну чего ты обиделась? Инга, конечно, мелочна, но выносить все эти интимные подробности на всеобщее обозрение… Да ну, постесняется. Но теперь-то видишь, что вся её к нам «любовь» до первой проказы? Это будет Цербер похуже Жерди. Злые розыгрыши Эстер любила не меньше Хильды Майер, однако вредить предпочитала исподтишка и чужими руками. Остаток дня прошёл, как в тумане. И снова Эстер пригласила меня к себе. — Ой, слушай, — спросила она, пройдя в комнату. — А кто это был-то? Она сказала тебе? — Феликс Зальтен, писатель. — У-у-у… — покачала головой Келлер. — Инга не мелочится. А хотя вкус у неё так себе. Она бы ещё в контуженного влюбилась, вот была бы умора. — Это тот человек, чьё произведение она нам сегодня читала на уроке, — тяжело вздохнула я, -поэтому его фотография была у неё в портфеле. Она просто хотела нам её показать. Я думаю, что он никакой не её любовник. — Да ладно, — грубо воскликнула Эстер, — любовник, ясно же! Зачем бы она его с собой таскала. Вот, награда тебе! Хихикнув, Эстер достала из ящика уже знакомую мне золотую шкатулочку. В этот раз я вдохнула кокаин более удачно, но, кажется, переусердствовала. — Э-э-э! Ты только не отдай тут Богу душу! — закричала Эстер. Эти звуки доносились как будто из дальнего угла комнаты. Я не чувствовала ног, голова у меня кружилась, а сердце, казалось, готово было выскочить из груди. «Только бы не грохнуться в обморок…» Но вдруг я почувствовала необыкновенную лёгкость мыслей. Я вдруг в один миг получила ответы на все вопросы, которые занимали меня в последнее время. Казалось, что все тайны бытия открыты передо мной. Казалось, что я теперь смогу решить любую проблему. Одноклассницы не дают мне жить? Какая ерунда! Я теперь одним только словом смогу не только успокоить их, но и повести за собой! Они будут ловить каждое моё движение! Я стану лидером, объектом для подражаний, поводом для гордости родителей! Я обидела Ингу? Какая чепуха! Это просто чепуха, я потом подумаю, что с этим делать. Она же не может не понимать, что такая умная, как я, такая по-настоящему глубокая личность… Да кто она такая! Почему я должна думать о ней?! Все эти, так называемые преподаватели, мелкие людишки, разве они ценят меня? Разве получаю я от них того, что заслуживаю, того уважения, как чрезвычайно умная и глубокая личность, которая может дать ответ на любой вопрос, но не просто какой-то там ответ, который они считают правильным, а такой ответ, который на самом деле правильный, ГЛУБИННЫЙ ответ… Какая интересная, оказывает, штука этот кокаин! Это он помог мне понять свой ум, свою ценность, свою способность проникать в самую глубину предметов и явлений, только почему его действие так быстро заканчивается?.. Теперь я понимаю фразу Эстер: «У меня так много идей!» Теперь и у меня так много идей! Наверняка, побольше, чем у Эстер, только вот нет сил их высказать или записать… Внезапно мне захотелось спать, я склонила голову на кровать Эстер, но если и спала, то только пару минут. — Эй, вставай, всё, хватит! — закричала Эстер. — Так бывает каждый раз, когда ты это вдыхаешь? — поражённо спросила я. Прошло не более получаса, но для меня как будто промелькнула целая жизнь, полная необыкновенных открытий. К сожалению, я теперь не могла их сформулировать, но отчётливо помнила, что они были. Поэтому теперь чувствовала лёгкую грусть и желание повторить. — В первый раз у всех сильнее, чем потом, — ответила Эстер, — но и потом тоже неплохо. Ты меня слушайся, и я тебя иногда буду радовать. А теперь спрячем, мать должна прийти скоро с репетиции. Она без кокаина вообще жить не может. Говорит, что он ей помогает хорошо играть. Между нами, играет она так себе. Хоть с кокаином, хоть без него. Но это не важно, главное правильно выбрать покровителей. Эстер усмехнулась и подмигнула мне. В тот момент она мне казалась не только совершенно взрослой и чрезвычайно опытной. Она казалась мне всемогущей. Я забыла все прошлые мысли о ней, всё своё слегка презрительное осуждение. — Можно я к тебе завтра приду? — спросила я. — Не так часто, — усмехнулась Эстер, — ты придёшь тогда, когда я тебя сама позову. И она вытолкала меня за двери. На следующий день травля со стороны одноклассниц усилилась. Не знаю откуда, в класс проникла новость, что на фотографии никакой не любовник Инги, а просто какой-то известный писатель и журналист из Будапешта. И что выкрала из портфеля фотографию я. И что именно я объявила известного писателя любовником Ингрид. Конечно же, рассказала об этом Эстер, до моего прихода в класс. Она от сложившейся ситуации получала необыкновенное удовольствие. Выросшая в театральных кругах, она, как опытный режиссёр, заранее расписала все роли, поставила сцену, подала нужные реплики и теперь с удовольствием наблюдала дело рук своих, как из зрительного зала. Несмотря на вчерашние развлечения с портретом, мои одноклассницы Ингу по-настоящему любили. Забыть собственную жестокость и бессердечность к ней, им помогала новая жестокость ко мне — якобы виновнице всего случившегося. Едва я вошла в класс, там сразу же воцарилась гнетущая тишина. Отовсюду на меня уставились враждебные взгляды. Потом в спину что-то ударило. Я обернулась и увидела потрёпанный учебник истории, лежащий у моих ног. Пока я смотрела на него в недоумении, в меня полетели со всех сторон книжки, кусочки мела, огромный деревянный треугольник, с помощью которого Жердь чертил фигуры на доске. Мне разбили губу. Пытаясь вытереть руками тонкую струйку крови, я только размазала её по всему подбородку. В кармане передника лежал платок, но я о нём забыла. — Ууу, вампирша, — кричали отовсюду, — вот тебе за нашу Ингу! И предметы продолжали лететь мне в голову. Бросив свои книги в классе, я выбежала в коридор и побежала по нему на улицу, прочь от гимназии. Мне казалось, что разъярённая толпа бежит следом, продолжая выкрикивать оскорбления. Сердце выпрыгивало из груди, я плохо соображала.