Инсбрукская волчица. Книга первая

Как обычно, утром я проверяла содержимое своей сумки. Учебники и тетради были на месте, письменные принадлежности — тоже, и вдруг… Где моя тетрадь со стихами? Я в панике стала метаться по комнате, силясь вспомнить, где я её оставила. Вчера же ещё был при мне, а тут… Кто-то его украл. Но кто? Или я сама её обронила в школе? Может, я просто сама засунула тетрадь куда-то и теперь вспомнить не могу. Ладно, разберусь. Я поспешила на занятия. И тут меня словно обожгло — одноклассницы стояли рядом с Маррен Кюрст и обсуждали содержимое тетради. — Эй, осторожно, обожжёшься ещё об эти строчки! — Стишки какие-то кривые. Что за грамотей их писал? — О-о-о, сопли через бумагу. Мой дневник! Вот твари! Ну ничего, я им покажу ещё! Сара тотчас поймала на себе мой взгляд и метнулась ко мне. — Тихо, после уроков разберёмся. После уроков… Как же! Хотя мне понятен её замысел — не дай бог заметят, что мы тут разборки устраиваем, причём угрожая шилом одноклассницам, даже не спросят, кто начал. Насилу дождавшись, мы подошли к Тильде фон Штауффенберг, к которой перекочевал дневник. Сара подкралась незаметно и в следующий миг схватила её за волосы так, что Тильда лишь сдавленно крикнула. Она пыталась вырваться, но Манджукич держала её мёртвой хваткой. — А ну отдай! — прошипела хорватка. — Она твоя, эта книжка? Тильда продолжала что-то жалобно пищать, а я незаметно достала шило и кольнула её в плечо. Она завизжала на весь класс, что привлекло внимание Хельги, нашей гренадерши. Она хотела было прийти на помощь, но внезапно ей наперерез бросилась я. Сбив Хельгу с ног, я вцепилась ей в горло. — Я тебе покажу, как всяких тварей защищать! — шипела я, крепче сжимая пальцы на шее гренадерши и упираясь ей коленом в грудь. Ей не хватало воздуха, она начала хрипеть. В этот момент она всё же изловчилась и смогла попасть мне пальцами в глаза. Я на секунду ослабила хватку, что позволило Хельге вырваться. Схватив свою сумку, она метнулась в коридор, жадно хватая ртом воздух. Я вновь испытала сладкое чувство триумфа. Этот ужас в глазах гренадерши я не забуду никогда. Эти безмолвные мольбы о пощаде, осознание, что я не шучу… Это стоит повторить! Примерно с той поры я взяла на вооружение принцип: реветь должны другие. Осознание, что я чуть не убила Хельгу, пришло ко мне лишь глубокой ночью. Мне снилось очередное разбирательство и опять же с участием начальницы гимназии и моих родителей. Я проснулась среди ночи в холодном поту и какое-то время металась по комнате без сна. Всё, что сейчас нарушало тишину, это посапывание кошки. Мне казалось, что я оглохла во сне. Долго и мучительно я вспоминала, как это вышло. Если Хильду я ранила в запале, практически случайно, то на гренадершу я набросилась целенаправленно. Да и эту пигалицу фон Штауффенберг я тоже вполне осознанно колола шилом. Теперь не отверчусь. Если бы уже тогда ко мне пришёл следователь и начал спрашивать об обстоятельствах дела, я бы рассказала всё без утайки. Тогда я психологически была готова к аресту и долгому сроку за покушение. За завтраком я вела себя заторможено и опять на все вопросы отвечала невпопад. Мне казалось, гренадерша уже всем всё рассказала. «Спокойно, Зигель, спокойно. Надо собраться и идти на занятия». Лишь только я, придя в гимназию, сдала пальто в гардероб, я увидела краем глаза Ингу, как-то подозрительно косящуюся на гренадершу. У неё остался над бровью заметный синяк, а лишь только она сняла шарф, стали видны и синяки на шее. У Инги даже глаза на лоб полезли от такого зрелища и она тотчас метнулась к гренадерше и принялась расспрашивать, откуда ссадины. Я спряталась за колонной и прислушалась. -…такое ощущение, Хельга, будто тебя пытались задушить. Не расскажешь, кто это был? — Вам кажется, фройляйн, — с заметной дрожью в голосе отвечала гренадерша. — Никто меня не душил. — Тогда почему ты дрожишь вся, будто тебя лихорадит? — спрашивала Инга. Хельга в тот миг покосилась куда-то в сторону и вскоре уклончиво ответила: — Извините, мне на урок пора! И пустилась на всех парусах к лестнице. Всё-таки промолчала… В этот момент у меня будто гора с плеч свалилась. Кажется, опять виновной будет назначена Сара… С другой стороны, пора бы ей мою шкуру примерить! Почему я должна отдуваться за всех? Нечего, нечего. Время шло. Я всё больше времени проводила в лесу, мне там нравилось. Я чувствовала себя настоящим волчонком. Мои родители смотрели на меня со всё большим опасением. Мать в разговорах стала часто вспоминать первую зиму моего обучения в гимназии, когда я уезжала на рождественские каникулы в Грац к тёте и дяде. Похоже, что она надеялась, что добродушная тётя Амалия, которая действительно в прошлом имела на меня некоторое влияние, поможет привести моё поведение в норму. Однажды за обедом отец сухо объявил, что меня отправляют в Грац на каникулы, и что он надеется, что я там пересмотрю все недавние события и сделаю соответствующие выводы. Как же отличалась эта поездка от прошлой! Я представляла себе предстоящую встречу с тёткой даже с некоторым злорадством, думая, что я отвечу на её обычное сюсюканье: «Ах, моё дорогое дитя! Как ты выросла, как похудела!» Однако на станции меня встречала не тётя, а наёмный кучер, что, признаюсь, меня огорчило и даже немного обидело. Готовясь грубо ответить тётушке на её радость по поводу моего приезда, я подсознательно очень ждала этой встречи и очень хотела того самого «сюсюканья», которого была напрочь лишена у себя дома уже очень много лет. Ну и ладно, думала я по дороге домой, прижимая к себе свой небольшой саквояж. По сравнению с прошлым разом при мне было совсем мало вещей. Мать почти не передала со мной подарки родственникам. Создавалось впечатление, что меня как будто выдворяли в спешке, я была похожа на беженку из родного дома. Когда мы приехали в дом, слуга сразу провел меня в «детскую». Так называлась комната, где жили мои двоюродные сёстры, когда были маленькими. Сейчас они уже взрослые барышни, и у каждой есть своя комната, а бывшую детскую предоставили в моё полное распоряжение. Тётя и здесь не встретила меня. Это было уже странно. Я хотела спросить слугу, здорова ли тётя Амалия, и могу ли я видеть своих кузин, но почему-то не спросила. Может быть, потому, что старый слуга держался со мной очень холодно и чопорно, как будто бы я была не обычная школьница, приехавшая к родственникам на каникулы, а особа королевской крови. Я увидела всю семью, кроме дяди, который был на службе, только за обедом. Сёстры очень вытянулись и, по моему мнению, подурнели. Тильда была явно склонна у полноте (я со злорадством подумала, что ей надо бы меньше есть пирожных), а у Греты как-то уж слишком вытянулось лицо, и подбородок был весь усеян прыщами. «Какие уродки, — подумала я про себя, — а ведь они мне когда-то так нравились и казались почти принцессами. Тильда в самом скором времени собиралась выходить замуж, за какого-то скучного сослуживца её отца, и разговор за столом шёл, в основном, об этом. Я не узнавала тётушку! Разговаривая со мною, она как будто не знала, как себя держать, не было и следа её обычной сердечности, а это вселяло неуверенность и в меня. Я едва дождалась, когда этот странный обед закончился и была рада удалиться к себе в детскую. После обеда ко мне постучалась Тильда. После моего «войдите» она боком протиснулась в дверь и стала робко показывать фотографию своего жениха. Жених был ей под стать. Во-первых, он был, мягко говоря, не молод. Во-вторых, у него под подбородком висела смешная редкая бородёнка. Я, раздосадованная полным невниманием ко мне тётушки и каким-то совсем уж не родственным отношением ко мне всех домашних, презрительно отбросила фотографию на одеяло и насмешливо спросила: — Ты собираешься замуж за этого старого козла? Ну что я могла сделать, если жених Тильды действительно напоминал козла со своей дурацкой бородкой? Глаза кузины налились слезами. Она подхватила фотографию своего «красавца»-любимого и выбежала, хлопнув дверью. С этого момента кузины старались обходить меня стороной. Да я и не особо стремилась к их обществу. Кто они? Скучные зануды, которые только и могут, что объедаться сладостями и вести благопристойные беседы о знакомых. Ну пойдут покатаются на коньках, похихикают с кавалерами. Такими же скучными и тупыми, как они сами. То, что в прошлый приезд такое времяпровождение казалось мне чуть ли ни пределом мечтаний, почему-то ужасно раздражало меня. И если сёстры старались держаться от меня подальше, я наоборот, каждый день устраивала им маленькие пакости, как будто мстила за то, что им уже не надо ходить в гимназию, дома у них добрая, ласковая мать и щедрый добродушный отец, а скоро у них будут свои семьи, такие же благополучные и добродушные, как и семья их родителей. Как будто нечаянно я опрокидывала кофе им на платья и роняла цветочные горшки в их комнатах на ковёр. Бедные кузины всё это стоически терпели. И это раззадоривало меня ещё больше. Как бы между делом я вдруг начинала разговор о кокаине, о том, как прекрасно начинаешь себя чувствовать, вдохнув только маленькую щепотку этого чудодейственного порошка. Забавляясь, я следила за выражением ужаса, который появлялся на их глупеньких мордашках. Иногда по вечерам я пугала их рассказами о наших с Сарой «милых» развлечениях и доводила сестриц иногда до слёз. Если Грета или Тильда обращались ко мне с самым невинным пустячным вопросом, я тут же вспыхивала и отвечала им как можно более грубо, не заботясь, что это может дойти до ушей тётушки. Может быть, я подсознательно хотела, чтобы так оно и случилось, чтобы я смогла, как когда-то выплакаться на груди этой безмерно доброй и любящей меня женщины, но сёстры только вжимали головы в плечи, и испуганно косясь в мою сторону, уходили. Оказалось, что в этом приятном для меня доме я стала изгоем, и здесь обо мне тоже никто не думает ничего хорошего. То, что я сама провоцировала такое отношение, мне приходила в голову не раз, но я просто не могла вдруг изменить своё поведение. Я думала, что если стану вдруг доброжелательной, это будет воспринято как притворство, мне всё равно никто не поверит. Странный этот период закончился внезапно. Тильда усердно готовилась к свадьбе. В подготовку к этому глупейшему, по моему мнению, событию входило и шитьё многочисленных платьев, которые моя сестрица должна будет носить, когда станет жить в доме своего уродливого старого мужа. Одно платье готовилось почему-то особенно долго. Несколько дней подряд в комнату к Тильде наведывалась портниха, привозились какие-то марсельские кружева и золочёные нитки, и наконец, толстуха предстала перед семьёй в полном великолепии. Платье было действительно красивым. Я в те годы практически не интересовалась одеждой, в отличие от некоторых своих одноклассниц, но это платье произвело на меня неизгладимое впечатление. По тёмно-синему, как ночное небо шёлку были разбросаны тоненькие золотые птички. Я представила, насколько лучше смотрелась бы эта красота на мне, а не на толстоватой фигурке Тильды. Это стало причиной того, что во мне поселилось неудержимое желание платье испортить. В тот же вечер я «нечаянно» опрокинула на это платье бутылочку красных чернил. Кроткая Тильда не выдержала. Она размахивала своими кругленькими кулачками у меня перед носом и кричала своим тонким голоском, что я «гадкая девчонка» и «позор всей семьи». Мне всё это было, скорее, забавно, но не в моих правилах было не отвечать на подобные заявления. И я тоже повысила голос и сказала толстухе-сестрице всё, что я думала о ней и её козлоподобном женихе. Я так разошлась, что не заметила, что в комнату неслышно вошла тётя. — А ну, пойдём со мной, — сказала она тихо, беря меня за руку и увлекая в гостиную. Тётя усадила меня за стол, после чего смерила меня убийственным взглядом. По выражению её лица, я поняла, что сейчас меня ждёт крайне неприятная беседа. Либо она прознала о том, что я срываюсь на двоюродных сёстрах и рассказываю им о сомнительных развлечениях, либо она в курсе всего, что происходит со мной. Вскоре тётя принесла мне бумажный лист и, протянув его мне, сухо сказала: — Читай. — Зачем? — непонятливо спросила я. — Читай, — повторила тётя и мне пришлось подчиниться. Это было письмо мамы тёте. Кажется, она всё-таки не выдержала и решила излить душу сестре. Она расписала на два листа всё, что её беспокоило. Писала о том, что я стала грубить, прогуливать школу и, хуже того, воровать. А недавно ранила одноклассницу, распоров ей лицо шилом. И главное, почитаю родителей чуть ли не за врагов — ничего никогда не рассказываю, вечно хожу сама по себе. Я читала вслух и чувствовала, как мой голос начинает дрожать. Лицо моё было перекошено от обиды, а ладони взмокли. Наконец, я закончила и положила лист на стол. — Что скажешь? — спросила тётя. — Понимаешь, тётя, — ответила я, с трудом сдерживаясь. — Тогда случилось недоразумение и меня несправедливо назначили воровкой… Было уже разбирательство, все всё поняли и… — А про… Шило… Правда? — Она сама виновата! — процедила я сквозь зубы. — Всю жизнь мне отравляла! Я шагу ступить не могла! Так ей и надо! — Значит, над тобой издеваются в школе? — спросила тётя. — Да, — тихо ответила я, опустив глаза. — И как давно это продолжается? — Всю жизнь. Было странно, что я так разоткровенничалась, с другой стороны, хоть кто-то обратил на это внимание. Я ощущала себя, как преступник на допросе и от напряжения я сидела неподвижно. Тело точно налилось свинцом и даже поднять голову для меня было трудно. — Понятно, — вздохнула тётя. — А теперь закатай рукава. Не смея перечить тёте, я задрала рукава своего свитера и её взору предстали ужасные шрамы на моих предплечьях. Иногда я грызла сама себя, иногда колола шилом, либо ножом. — Нет слов… — пробормотала тётя, после чего велела мне идти обратно в комнату. Она это так просто не оставит, начнёт бить тревогу. С другой стороны, может хоть с её помощью родители станут ко мне хоть чуточку внимательнее. Кажется, я совсем отчаялась добиться внимания к себе и даже такая неприятная беседа с тётей казалась мне глотком свободы.