first;; welcome home
4 марта 2017 г., 14:30
Зимний воздух морозил кончики пальцев, заставляя судорожно поджиматься и прятаться в карманы.
На сером небе, полном густых январских туч, не проглядывало солнце, даже не пыталось.
Хосок растерянно вышагивал по пустынным улочкам забытого Богом города, на предплечье его висела небольшая дорожная сумка, а болотного цвета шапка съехала немного вбок.
Низкие дома неприветливо встречали его серыми оттенками, и снег упрямо валил за шиворот, будто гоня скорее по дороге.
Взор Хосока выискивал знакомую вывеску среди невзрачных парикмахерских и кафе, чувствуя то, как нутро нетерпеливо сжималось в предвкушении.
Голые коленки его проглядывали сквозь подранные временем чёрные джинсы, а тёплая бирюзовая куртка немного болталась на похудевшем теле.
Лишь завидев дверь, что въелась в память ещё много лет назад, он ускорил шаг и привычно потянул на себя, заранее зная, надеясь, что домофон по-прежнему не работает.
Резкий неприятный запах старых газет и сырости бросился в ноздри, он казался Хосоку до ужаса знакомым, поэтому специфично приятным.
Перешагивая через несколько ступеней, Чон, запыхавшись, встретил ободранный пятый этаж, последний в доме, что не имел лифта, и дрожащим пальцем нажал ветхую круглую кнопочку звонка.
Секунды шли друг за другом, может минуты, чего хватило, чтобы натянуть на себя заготовленную улыбку, ту, что используют, когда некуда прибиться.
Щелчок замка и распахнутая дверь, открывающая обзор на парня, облокотившегося на дверной косяк в одних серых боксёрах и выцветшей красной футболке, сигаретой меж губ, что пускала неровную струйку дыма вверх.
— Хосок? — удивлённо приподнял брови собеседник, тонкими пальцами отрывая прилипшую сигарету ото рта, — что.., — не успел договорить он, как Чон набросился с морозными объятиями, холодя тело, обжившееся домашним теплом.
Растерянность в движениях и лёгкая неловкость, но полное и беспрекословное доверие в действиях.
— Тэ-хён, — размазал в шею младшего Хосок с закравшейся многолетней скукой и ощутил укол совести, когда улыбка расплылась на лице Кима.
Младший затащил его в старую квартирку, что пропахла дымом и сыростью; потолки её все разошлись трещинами, а обои ободрались от влаги и недолговечности.
Узкий коридор, больше похожий на свалку каких-то бесполезных вещей, выглядел точно так же, как и год назад, а старинный светильник, что, казалось, был тут с самых первых хозяев, свисал на единственном хлипком проводе, кружевным тканевым абажуром пуская витиеватые узоры по стенам.
Хосок стянул обшарпанные ботинки ногами, отодвигая в привычный угол, где ровными рядами стояла обувь Тэхёна, и улыбнулся младшему неловко, стягивая куртку и вешая на один из гвоздей в стене.
Ким лишь жал губы неуверенно, абсолютно неловко затушив сигарету о дверной косяк, кивнув старшему на уборную, дабы тот помыл руки.
Уже на кухне, разливая чай и обмениваясь неловкими, почти одобрительными взорами, младший решил заговорить первым.
— Как... ты? — поинтересовался он, выставляя две старые сколотые кружки на стол, и ладони старшего тут же легли на обжигающую керамику, в поисках тепла.
— Нормально? Нашёл неплохую работу... там, знакомых, — ответил Хосок как-то неуверенно, чувствуя глухое осуждение, которое свалилось на него, стоило только приехать сюда, — а ты как? Как... Чонгук?
— Я нормально, у Чонгука парень новый, у них всё хорошо, — как бы акцентируя внимание на сказанном, поднял брови он, вынуждая старшего ощутить незаметный укол стыда.
— И... давно? — Хосок не имел права знать вообще-то, но любопытство превозмогало неудобство и неловкость ситуации. Он отпил немного крепкого чёрного чая без сахара, которого в доме не водилось априори, и обвёл заинтересованным взором изученную кухню.
Ремонт доисторических времён и старая техника явно бросались в глаза, но всё так же отдавались чем-то родным внутри, знакомым.
— Десять месяцев после того, как ты уехал, — ответил Тэхён с тугой ухмылкой на губах, что отдавала явным разочарованием и некой обидой.
Хосок знал о том, что был виноват и по-своему не нужен здесь, но нутро тянулось, всё время отсутствия, обратно к этому месту; людям, знакомым с детства, заученным лицам и узким переулкам.
Внутри были только стыд и разочарование в себе, что только становились больше с каждым днём, на протяжении года, и натягивать на себя маску нормального самочувствия становилось всё сложнее, а пить каждый вечер начало входить в привычку.
— Зачем вернулся? — прервал раздумия старшего Тэхён, медленно отпивая горячее из кружки, пристальными взором смиряя насквозь, прижимая настоящим к стене.
— Знаешь сам, — просто ответил Хосок, потому что сил не было падать ещё больше в глазах друга, хотелось просто чтобы горячий чай и глупые передачи по старому телевизору, а ещё плед любимый старый, под которым они с Тэхёном прятались хмурыми вечерами.
— Ты только не трогай его, ладно? Оставайся, но его не трогай, — качнул младший головой чуть отстранённо будто, — он чуть не загнулся после всего, что ты наделал, свалив после, я прошу тебя, Хосок, не вспарывай ему швы, они свежие совсем, — практически умолял Тэхён, заставляя старшего чувствовать себя самым, что ни на есть животным.
Хосок опустил глаза, бессмысленно водя ложкой в чае по кругу, надеясь, что младший отпустит с него этот неимоверно осуждающий взор. Он и сам себя ежедневно корил, ему не нужны были помощники.
— Я постелю новое постельное в твоей комнате, — кивнул сам себе Тэхён, поднимаясь с места и оставляя практически нетронутую жидкость пускать пар в воздух, что загустился напряжением.
Хосок проследил взором удаляющуюся фигуру и напомнил себе безмолвно, что его и не должны были принимать тут с распростёртыми объятиями, и никто ему тут ничем не обязан.
***
Густая пелена синевы ночного неба спустилась на город, опрыскивая редкими вкраплениями звёзд, что так раздражали сейчас взор Чона. Он развалился на небольшом жёстком диване, раскинув конечности в разные стороны, улёгшись в форме морской звезды и прослеживая каждое ответвление потрескавшегося потолка, что так внезапно стал интересен. Падкая на бодрость бессонница ехидно махала ему ладошкой уже насчитанное количество времени, отдавая глухой болью в висках и ноющей тяжестью в конечностях; откровенно хотелось выть или хотя бы на стены лезть, но получалось лишь напряжённо лежать, атакуемо мыслями, что назойливым роем бились о стенки черепной коробки. Всё в этой комнате было знакомо: и настенные доисторические часы, и скрипящий старостью диван, и тумбочка с тремя сломанными колёсиками из четырёх. Хосок считал овец, созвездия, само пожирающие мысли: всё без толку. Взор его блуждал от одной стене к другой, а щелчки часов гулом отдавались в голове, и так заполненной до упора. Ватные ноги сами позволили ему сползти с жёсткой вертикальной поверхности, а тонкие пальцы сами нашарили сигаретную заначку под. На нём были неплотные спортивные серые штаны и свободная футболка цвета хаки, спёртая несколько лет назад у Чонгука и заботливо не отданная никогда. Балконная деревянная дверь покорно поддалась жалобным скрипом и глухим грохотом, а Хосок позволил себе шагнуть в январский мороз глубокой ночи. Пальчики поджимались на ногах в неторопливом ритме, пытаясь разогнать горячую кровь по венам, а руки аккуратно охватили замёрзшее тело. Несколько щелчков старой зажигалкой — табачная палочка загорелась неярким огоньком на кончике и выпустила уродливый дым в непорочные небеса, заставляя Хосока мрачно ухмыльнуться в ответ. Мысли не распутывались на морозе и даже не прекращали привычный быстротечный ход, даже наоборот, ускорялись и швыряли друг друга из стороны в сторону, будто нарочно будоража не зажившие воспоминания. Вместе с горьким смогом в лёгких пришли и отравленные кусочки прошлой жизни, пуская по венам густую отвратительную тоску. Красивые, увитые венами на тыльной стороне, руки нерасторопно двигались вниз по позвоночнику, аккуратно надавливая на копчик и поглаживая поясницу предельно заботливо. Горячее дыхание у уха тёплой пеленой прошлось вниз, до самых кончиков пальцев, отдавая лёгкой чувственной дрожью. — Замёрз? — поинтересовался Чонгук учтиво, обнимая за талию сзади и невесомо целуя выступающий позвонок на шее, волнами электрический ток отправляя в кровь. Хосок покачал головой, рассматривая верхушки низких домов, что периодически перемигивались включающимся и выключающимся светом. — Согреть? — перефразировал свой вопрос младший, хитро скашивая глаза и продолжая оставлять маленькие томные поцелуи вдоль и поперёк желанной шеи. Старший покраснел совсем немного, поджимая губы абсолютно смущённо и кивая, сразу же после ощущая горячие ладони на своих бёдрах. Язык младшего скользнул в местечко под ушной раковиной, втягивая мягкую мочку в горячий плен рта и тут же отпуская снисходительно. Цепкие его руки совершенно заботливо пересчитали все рёбра, наслаждаясь тихими смешками старшего, что беспомощно склонил голову вниз, на потрескавшийся асфальт. — Хочу тебя, — горячий влажный шёпот на ухо и ладони, быстро развернувшие Хосока лицом к младшему, представляя его вниманию самый пунцовый румянец на свете, что одарил яблочки щёк старшего. Узловатые пальцы Чонгука скользнули по лицу того совсем невесомо, будто боясь разрушить самое настоящее произведение искусства. — Прекрати, — тихий ответный шёпот и трепетание ресниц заставляли любовную улыбку проявиться на точёных губах Чонгука, — Тэхён услышит же, а если узнает, что ты тут — нам конец. Негромкий снисходительный смех прошёл из самого горла младшего от такой истинной невинности, пускающей ток во все двести двадцать по венам. Чонгук подхватил старшего под бёдра, усаживая на балконные перила осторожно, придерживая плотно за поясницу, потому что под ними — тягучие метры и твёрдая земля, не щадящая никого. Из губ Хосока вырвался испуганный хрип, а тонкие пальцы впились в крепкие предплечья младшего, но абсолютный доверительный взор его выдавал с потрохами. Меж разведённых бледных ног умостился младший, заботливо оглаживая свободной ладонью внутреннюю часть бедра и наслаждаясь судорожными вздохами напротив. Его собственное сердце заходилось в неимоверно быстром ритме, с которым так сложно было мириться ежедневно, с близостью Хосока. — Прекратить? — переспросил он, дразня и тут же заливая щёки старшего амарантом, — такой пиздец красивый, — выдохнул Чонгук сумасшедше, неистово нежно проводя по тёплой щеке, что стыдливо ластилась к ладони. Хосок улыбнулся одними кончиками губ и чуть приоткрыл их, первым склоняясь к устам младшего, что ласково придерживал любовь свою, спасая от падения на землю и в пучину влюблённости: один из двух безуспешно. Слёзы бесчувственным градом вниз по бледному лицу и впалым щекам, ближе к яремной ямке и ключицам, там, где заходит солнце, и Хосок судорожно вдыхал и выдыхал бесполезный кислород вместе с углекислым газом, пытаясь напомнить себе забытую схему: вдох, выдох, вдох, выдох и заново. Тэхён был рядом совсем беззвучно и с грустной улыбкой на губах, не обнимая и не касаясь, но разделяя сигаретный дым и горькую тоску внутри, что смоляными потоками стекала на некрасивые улочки. — Ненавижу, — практически неслышно проскулил старший, с шипением затушивая окурок о собственную ладонь, будто невзначай, а Ким лишь позволил минутной слабости сожаления мелькнуть в своей душе. — Я знаю, Хосок-и, я знаю, — протянул он опустошённо и отправился обратно в квартиру за льдом для новоиспечённых шрамов своего хёна.
