second;; ripped scars
5 марта 2017 г., 12:28
Дни тянулись бессмысленной чередой серости и опустошённости в этом городе, особенно когда ты часами пролёживаешь на кровати, пьёшь несладкий чай и пускаешь сигаретный дым в потолок.
Тэхён практически не против и ему практически всё равно, но наблюдать будто медленное гниение совсем ещё молодого тела было не самой приятной частью его дня после работы.
Он подобрался сбоку от старшего, в уличной одежде укладываясь на старом, почти белом постельном, а Хосок, почувствовав тело рядом с собой, лишь вздрогнул, так, как вздрагивают совершенно забитые.
Балкон в комнате был открыт, несмотря на середину января, и стойкий холод проникал в помещение, совершенно не щадя обитателей.
У Хосока и инстинкт самосохранения напрочь отсутствовал, не то что совесть.
По его венам горячей патокой бессмысленные думы и ненависть к самому себе уже привычно и так знакомо.
Тёплая рука Тэхёна переплела пальцы с онемевшими пальцами Чона, что вздрогнул совершенно испуганно от чужих рук.
— Долго собираешься вот так тут лежать? — поинтересовался он негромко, направляя взор свой всё туда же, куда глядел старший: тонкая паутина трещин и лампочка на потолке, что обеднело свисала на паре проводов.
— У меня заслуженный отпуск месяц, имею право, — хмыкнул Хосок, последнюю затяжку жадно впитывая и наполняя покрытые смогом лёгкие новой порцией дыма.
Взор Тэхёна грустно скользил по телу старшего, что бледными конечностями выглядывало из знакомой футболки, которая подгоняла своим видом горечь к горлу.
У того совершенно живых мест на теле не осталось, будто вся жизнь вытянулась из него по тонким ниточкам; круглыми шрамами были отравлены ключицы и запястья, тыльные стороны ладоней так же, как и внутренние. Тэхён понятия не имел, насколько больно было носить их на себе, ровно настолько, насколько ему было искренне жаль Хосока, что посредством боли физической заглушал душевную.
Он длинными пальцами выхватил бычок из тонких пальцев старшего, не давая опалить очередную невидимую рану, которая так очевидно сочилась кровью, по лицу хёна было абсолютно читаемо, даже когда оно не выражало абсолютно никаких эмоций.
— Пойдём погуляем, тебе воздухом подышать нужно, — прохрипел он, сгребая старшего в кучу, ощущая лёгкость тела, беспрекословную хрупкость, что костями старалась разорвать тонкую кожу.
— Балкон открыт, я дышу, — усмехнулся Хосок в ответ, полностью осознавая, что не заслужил даже таких подачек со стороны младшего, даже мимолётной заботы.
— Хосок, — позвал Тэхён, замечая пустой взор, направленный будто сквозь него, когда усадил бессильное тело на край расправленного дивана, сев напротив на корточки, — что ты выкурил?
Чон моргнул очень быстро несколько раз, затем рассмеявшись легко и невесомо, будто младший рассказал какую-то шутку.
— Хосок, — позвал он, ударяя по щеке несильно, но ощутимо, чтобы старший надул губы, — откуда ты взял траву? Дома ничего не было.
— Привёз с собой, — хмыкнул Хосок разочарованно будто, — она слабая и дешёвая, всё нормально, я в порядке, — пробурчал он себе под нос, находя своими ладонями ладони Тэхёна.
— Сколько ты спишь ежедневно? — обеспокоено спросил младший, поднимаясь над Чоном.
— Два..? Или три... часа, — ответил старший размазано, ощущая на своём теле руки, что стягивали домашнюю одежду аккуратно, — куда мы пойдём, Тэхён-а?
— Ел сегодня? Вчера? С тех пор, как приехал? — будто очнулся младший, одевая Хосока в более тёплые одежды, в которых уже было возможно выйти на улицу.
Молчание старшего выдавало его с потрохами, а тонкие цепляющиеся пальцы отдавали беспомощностью: было жалко смотреть на это, особенно Тэхёну, что запомнил его совершенно другим; запомнил его светящимся мальчиком, любившим мелодрамы и сладкую сахарную вату; запомнил его живым и умеющим смеяться, а не пускать ядовитые ухмылки и хриплые смешки.
Хосок сам натворил всё это, сам был виновником всех своих бед, сам опозорил и унизил себя, но жалость к нему всё равно исходила из самых глубин души; Тэхён всё ещё принимал его, даже такого: разрушенного и запутавшегося. Это участь настоящих друзей.
— Блять, ешь, — шипел младший, в попытках протолкнуть ложку каши в сомкнутые губы; Хосок измученно смотрел на него, безмолвно вымаливая пощады; пальцы его нервно сжимали потёртую скатерть, а веки тяжелели с каждой секундой, — давай, открой рот, пожалуйста, Хосок-и, — попытался Тэхён вновь, протягивая ладонь к щеке старшего, аккуратно поглаживая.
— Не могу, — прошептал едва слышно Чон, стыдливо опуская взор; желудок его издавал позывные спазмы, но нутро ощутимо противилось еде.
Тэхён терпеливо поджал губы, обхватил челюсть старшего с двух сторон, вынуждая открыть рот, и протолкнул ложку каши, тут же закрывая под протестующий скулёж.
— Жуй, глотай, — напомнил он едва слышно, потому что сидел достаточно близко, и потому что старший ощутимо начал бояться громких звуков.
Он для него на тот момент выглядел большим ребёнком, не в том забавном смысле, где дети дурачатся и громко смеются, носятся, снося всё на своём пути, а в том, где совсем маленький человек не может позаботиться сам о себе, постоянно нуждаясь в посторонней помощи.
Именно в этот момент, когда Тэхён кормил лучшего друга детства с ложечки и самостоятельно переодевал, он понял, что Хосоку было ни капли не лучше, чем Чонгуку, а может, даже и хуже.
***
Вышагивая по хрустящему январскому снегу и держа старшего под руку, чтобы не свалился, Тэхён думал о причине его приезда: здесь ему стало только хуже, он сам вспорол едва зажившие раны, и сам вводил себя в медленную апатию. Хосок громко дышал под боком, ладонями в варежках, что заботливо надел ему младший, цепляясь за предплечье Кима, который вёл его по изученным дорожкам. — Мы идём к Сокджину? Он всё ещё работает в том кафе? — с замиранием шептал большой ребёнок, рассматривая серебристый снегопад, что неумолимо валил к земле. Тэхён не ответил ничего, свободной рукой поправив шапку на лохматой рыжей макушке и потянув того в очередной поворот, тщательно следя за тем, чтобы ноги Хосока не запутались между собой. Желудок старшего периодически недовольно урчал, потому что затолкать в того можно было лишь пять ложек каши и горячий чай, на большее у старшего просто начинался рвотный рефлекс. Видимо, за тот год, что он провёл в другом городе, Чон питался скверно, а может, и не питался вовсе, перебиваясь мелкими перекусами: сам Хосок об этом умолчал так же, как и о своей бессоннице и круглых шрамах по телу, Тэхён и сам спокойно мог догадаться. Толкнув плечом старую пластиковую дверь, младший утянул Хосока в тёплое помещение, пропахшее домашней едой и крепким кофе. Чон восхищённо улыбался, заслышав тихий колокольчик над ними, и тихо охнул, завидев знакомые лица у стойки. Тэхён широко улыбнулся, надеясь скрасить неловкость, что обязательно образуется при их появлении здесь, и подтолкнул старшего под лопатки вперёд. — Привет, — робко улыбнулся Хосок, неловко усаживаясь на высокий стул перед Сокджином, что одарил его удивлённым взором. — Привет, Хосок, — поднял брови он, бросая непонятный взгляд баристе, — Тэхён, — кивнул Ким младшему, продолжая нервно протирать стакан столетней тряпкой голубого цвета, — какими... судьбами? Старший был укутан в любимый бардовый свитер с высоким горлом, что так хорошо помнился Хосоку, а на талии обернулся знакомый охристый фартук, который был ещё много лет назад перепачкан чем только можно. — Мне дали... отпуск небольшой, решил съездить в родной город, повидать знакомые лица, — Хосок пытался втолкнуть речь под копирку старшему, размазывая свой рассказ о новой работе и вообще жизни, что, понимали оба, было совершенно ни к месту, но дежурные натянутые улыбки держались на всех лицах без исключения. Все понимали, зачем он тут на самом деле, но услужливо молчали, пуская меж собой снисходительные взоры и ободряющие похлопывания по плечу. — Я ненадолго, в общем-то, на месяц всего, может раньше вызовут, кто знает, — пожал плечами Чон, отпивая безвкусный кофе, что добродушно налил ему Сокджин. Неловкий разговор, больше похожий на отрывки будничных фраз, был бессовестно прерван трелью небольшого дверного колокольчика, вынуждая нескольких людей сразу чуть обернуться, просто на уровне инстинктов. По телу Хосока мгновенно прошёлся жар, такой, будто его окунули в лаву заботливо несколько раз, а после огрел контрастный холод; нутро упрямо сжалось, и рвотные позывы подкатили к горлу. Чонгук, в его этой небольшой серой шапочке на макушке, лёгкой пуховой тёмно-красной парке и чёрных джинсах, зашёл в кафе, держа за руку какого-то парня, которого Хосок не видел тут раньше; он тепло улыбался ему, явно вслушиваясь в какой-то рассказ. Всё будто в излюбленных мелодрамах: время — лёд, движения в замедленной съёмке и откровенная горечь во рту, когда взгляды встречаются. Чонгука заметно встряхнуло, и улыбка медленно, но верно сползла с лица, стоило только заметить изученную вдоль и поперёк фигуру на барном стуле; в глазах его плеснула агония, и, казалось, каждый услышал треск не заживших шрамов. Старший взгляда не смел отвести, будучи практически уверенным, что по нему было видно всё и сразу: и год болезненного трёхчасового сна, и отсутствие аппетита, и даже шрамы будто через несколько слоёв одежды стало видно. Вместе с тем несколько лишних пар глаз были направлены на них, напряжение било по вискам ощутимо, и ничьё слово не смело нарушить образовавшуюся мертвенную тишину. У Хосока внутри была буря, и волны беспощадно холодом били по рёбрам, от одного только взора; тело будто кипятком ошпарили, по нервным окончаниям особенно заботливо пройдясь. В образе напротив всё: и шрамы, и сон, и аппетит. Оно только хуже, недосягаемо, но старший жизнь был готов отдать, лишь бы так простоять ещё более. Мальчик миловидный непонятливо дёрнул Чонгука за рукав и тихо позвал, что позволило Хосоку отметить одну забавную вещь: рыжие волосы, точно такой же оттенок, что у него самого; пепельно-огненный, не броско блестящий, но притягивающий взоры. Чонгук задышал ощутимо глубже, прилагая неимоверные усилия и пятясь назад, не в состоянии отвести взор, но выталкивая самого себя прочь из этого места; мальчик совершенно растерянно хватался за него, и словил тоскливый взгляд Хосока, который наружу всю его душу выворачивал. Давящая тишина повисла во всём помещении, когда пара исчезла за дверьми, а руки Чона ощутимо задрожали, выдавая панику хлёсткими волнами. В мыслях была абсолютная пустота, и только гулкий стук внутри напоминал о том, что вот он, Хосок, сидел здесь, живой как никогда, но отчего-то мертвенно бледный, словно старые простыни в квартире Тэхёна. Ким подозревал, что в эту ночь круглых шрамов, на остроконечных ключицах и шее местами, станет значительно больше.
