honey, i'll come get my things, but i can't let go

Слепое весеннее солнце резало глаза, оно просачивалось через окна, на которых не было штор, устремлялось своими лучами на выставленные на расстоянии вытянутой руки металлические койки, полосатые продавленные матрасы и перепачканные простыни, которые когда-то были белыми. В палатах стоял шум: крики, звон пружин, плач и просто громкий говор, всё это отдавалось шумом в ушах, который становился с каждой секундой всё громче и громче, будто кто-то подставил к уху сломанное радио и крутил колёсико с небывалым остервенением. Хосок распахнул глаза, чувствуя то, как же сильно билось его сердце от страха: ‘Я не мог этого сделать, это не могло произойти’. С непривычки всё светлое вокруг ему казалось белым, сливалось в пятна и бельмом отказывалось сходить с глаз. Болела голова, она раскалывалась так, будто к ней приставили тиски и выкручивали их с огромной силой. Хотелось провести ладонью по лицу, почесать нос, но, стоило ему предпринять первую и единственную попытку пошевелиться – тело только лениво всколыхнулось, запястья заныли, обращая на себя внимание. Парень тут же обнаружил толстые кожаные ремни с металлической бляшкой, которыми он был привязан к кровати не только по рукам, но и ногам тоже. Разило от него знатно, и не оставалось никаких сомнений‍, что Хосок ходил под себя, ведь кровать под ним была мокрой, тёмно-зелёная форма липла к телу. Взгляд зацепился за какую-то нелепую надпись на английском: что за чёрт? Откуда на нём этот пуловер? – Ты проснулся! – будто обезьянка, к нему подлетел парнишка в точно такой же одежде с единственным отличительным знаком – вместо кофты у него была оранжевая натянутая футболка с каким-то рекламным лозунгом. Только спустя несколько мгновений Чон осознал, что перед ним, как ни в чём не бывало, стоял Чимин – улыбался ему во все тридцать два, и будто бы не замечал ужасной вони, – Это же ты, Хосок-а? – нахмурился он, словно зверёк наклоняя голову вбок, – В этот раз ты спал очень-очень долго, – приговаривал Пак, нахмурившись и жуя свою губу, как будто и не замечая, что вся она была в трещинах и крови, – Все говорят, что ты опять не будешь меня помнить, но я-то знаю, что это не так! – Ч-что? – Хосок нахмурился, безуспешно пытаясь приподняться на локтях, – Что происходит? Где мы, чёрт возьми? Где Чонгук? – этот вопрос, пожалуй, волновал его больше всего на данный момент. Едва заслышав это имя, Чимин скорчился, будто бы ему под нос сунули что-то очень неприятно пахнущее, и он резко шлёпнул старшего по ноге. – Ну хватит, хён! Мне уже надоело в это играть! – и встал с кровати, собираясь уйти. Вокруг безмятежно крутились и остальные пациенты: кто-то громко кричал, пел песни, кто-то выкрикивал ругательства, а из угла раздавался плач, который по чистой случайности зацепил глаз Чона: здоровый парень, лет двадцати, сидел в одиночестве на своей койке и плакал навзрыд, совсем как девчонка; рядом с ним сидела миниатюрная женщина с короткими волосами – она сильно выделялась на фоне этого зелёного безумия своим белым халатом. – Чимин, стой! – окликнул парнишку Хосок, дёргаясь и заставляя того обиженно обернуться, – Пожалуйста, помоги мне, – взмолился он, чувствуя то, как сильно натёрло ему запястья и лодыжки, но в ответ Пак только нахмурился пуще прежнего, качая головой, – Развяжи меня… – Мне нельзя этого делать, – будто маленький прилежный ребёнок отвечал ему, и даже голос так подходил этому образу. В голове всё смешалось в одну густую кашу, на виски дико давило, тело ощущалось будто чужое, – Только нуна может это сделать. Если бы ты вёл себя хорошо, то играл бы с остальными. А так, – он надул губы, отводя взгляд в сторону, – Жди, пока старшая придёт с проверкой, – и вышел из палаты, оставляя хёна в окружении плохо знакомых ему людей, но лица, мелькавшие тут и там, понемногу проявлялись в его памяти. Хосок откинулся обратно на койку, устремляя взгляд в потолок и покорно принимая свою участь, потому что сделать что-то ещё не мог: сердце неприятно ныло, было страшно и тяжело, мысли путались в огромный клубок. С каждым разом его воспоминания о произошедшем становились всё более размытыми, но единственным неутихающим было лицо Чонгука, которое он видел так ясно, будто бы и не лежал в этом чёртовом туалете в луже крови. Во время обеда к нему приходила медсестра с тарелкой пресного супа и пыталась кормить с ложки, Чон отказывался, говорил что не хочет есть и пытался выведать хоть какую-то информацию, но та лишь качала головой, и ушла спустя пятнадцать минут и две ложки съеденного супа. Через пару часов его навестила высокая женщина – на ней было тёмное строгое платье, поверх которого был надет белый халат, на ногах туфли с небольшим каблуком. На лице был аккуратный макияж: чуть подведённые глаза, неяркая помада. Она присела на край его кровати, ласково улыбаясь. – Привет, Хосок, – наверное, это и была та самая нуна, о которой говорил Чимин. По крайней мере, парень на это надеялся, кивая в ответ, – Как себя чувствуешь? В этот раз ты спал очень долго. Тебя несколько раз переводили в отдельную палату, потому что ты мешал остальным своими криками. Я так понимаю, галлюцинации были болезненнее, чем обычно? – женщина звучала так, будто бы они были давно знакомы, и о нём она знала больше, чем он сам. – Что? Какие галлюцинации? – недоумевал парень, хмурясь и чувствуя себя ужасного из-за того, что даже не мог нормально усесться, посмотреть ей в глаза, – Я не понимаю, что я тут делаю, и где мой парень, – продолжал Хосок, та лишь смотрела на него тяжёлым, уставшим взглядом, и качала головой. – Я знаю, тебе тяжело, – она вздохнула, оборачиваясь на дежурных медсестёр, которые сидели за столом напротив входа в палату, – Ты не будешь буйно себя вести? Тебе стоит сходить в душ, а у меня совсем нет желания держать тебя привязанным, – её взгляд пал на перепачканное бельё, красные пятна на запястьях и испуганные глаза, – Тебе никто здесь не навредит, все тебя хорошо знают. Я – Джиао, и я главный врач, ты занимался у меня терапией несколько лет, и совсем скоро ты это вспомнишь. Через пару недель. Так бывает всегда, когда тебе вкалывают тяжёлый транквилизатор, ни для кого это не новость, а особенно для тебя. Сейчас середина мая, у тебя расцветает обострение, но ты будешь в порядке уже к июлю. Если, конечно, не будет новых приступов. Хосок слушал тонкий голос, и его сознание поднималось ворохом от того, насколько ему было страшно слышать такие слова: какая терапия? Какие транквилизаторы? Какое обострение? Всё звучало угрожающе, а привязанное тело совсем не улучшало ситуацию, но, быстро поразмыслив, Чон решил, что лучше будет подчиниться и сделать вид, будто он вспомнил что бы то ни было, чтобы оказаться на свободе и уже тогда решать остальные проблемы. В ушах звенело. Нуна мягко улыбнулась ему, поглаживая его ногу, и махнула в сторону медсестёр, которые тут же нерасторопно подошли к койке, принимаясь расстёгивать толстые ремни и звенеть бляшками. Остальных вывели из палаты, особо буйные били в дверь, через стекло было видно то, как какой-то парнишка тыкал в него пальцем, и Хосок отвёл взгляд. Освободившись, он поднялся на локтях, потирая свои запястья и поочерёдно переводя взгляд на взволнованных женщин вокруг себя: они выглядели так, будто с минуты на минуту парень должен был превратиться в огромного попугая или что-то вроде того. Но Хосок лишь сидел на месте, боясь сделать лишнее движение. – Всё нормально? – поинтересовалась Джиао, аккуратно протягивая к нему руку и потирая плечо под плотной тканью пуловера. Чон кивнул, – Отлично, отведите его в ванную и смените бельё, здесь разит на всю палату, – её голос стал строгим, острым, как стекло, и женщины тут же закивали, опуская головы и подхватывая парня под руки, будто бы он стал отбиваться. Джиао поднялась с койки, отряхивая невидимую пыль с коленей, и прошла впереди них, открывая дверь и впуская в помещение крики и шум. Хосока вели через толпу собравшихся, которые тыкали в него пальцами и кричали оскорбления. В большой комнате с холодной потрескавшейся плиткой на полу, где по стеллажам были выстроены баночки с анализами, посередине стояла керамическая ванна, явно не самая новая, без шторок, только с краном и прикрученным душем. Туда его затолкали и заставили снять грязную одежду: стоя абсолютно голым, он был готов заплакать от недовольных взглядов со стороны медсестёр. Самому мыться ему не позволили – одна из женщин держала душ, ополаскивая его всего с ног до головы холодной водой, в руки вручили кусок мыла, и Хосок принялся судорожно намыливать плечи, грудь, промежность и ноги, лишь бы побыстрее его выпустили отсюда. – Ему холодно, включи горячую, – зашептала девушка помладше, одёргивая за рукав ту, что стояла во главе. Она отмахнулась от неё, как от назойливой мухи, продолжая ополаскивать парня. По окончанию, ему вручили маленькое ручное потрёпанное полотенце в полоску и новые, точно такого же тошнотного зелёного цвета, брюки. Пуловер оставили прежним. Всё тело зудело от раздражений тут и там, дрожало от холода. В помещении пахло плесенью и сыростью, этот запах въедался в лёгкие и оседал там прочной коркой. Хосока штормило, когда его выпустили в зал. Джиао прикрикнула на тех, кто кинулся к нему, чтобы в очередной раз толкнуть или сказать что-то едкое: совсем не понимая, что он сделал, чтобы заслужить это, Чон прибился к ней, как раненый щенок, начиная судорожно плакать. Женщина обхватила его за плечи, шепча на ухо: – Хосок, не плачь, иначе они не перестанут издеваться, мы это уже проходили. Я не смогу тебя защитить, если ты не дашь мне этого сделать. Будь рядом с Чимином, он твой друг, – за полоской шума еле был слышен её голос, истерика накатывала на его нагое сознание, – Хосок, они опять вколят тебе транквилизатор, и ты будешь спать, если ты не успокоишься. Чон зажмурился, промаргиваясь несколько раз и смотря на женщину снизу-вверх: два блестящих глаза обрамляла цепочка вздёрнутых коротких ресниц. Осознание того, что он был совершенно один, стопкой книг давило на его быстро вздымающуюся грудь, сердце билось о рёбра, паника сгустком подступала к горлу. Вспышкой под закрытыми веками прошёлся образ Чонгука, который смотрел на него серьёзно, было видно только его лицо, одними губами тот приказал: ‘Дыши’. И Хосок вдохнул. В лёгкие бурей проник воздух, и он, зацепившись за женское худое плечо, встал с колен, на которые свалился, и, прикрыв красное от рыданий лицо, пошатнулся в сторону палаты. Джиао проводила его заносчивым взглядом, наблюдая за тем, как остальные, будто дикие зверьки, расступились, пропуская того. Она положила руку на грудь, сжимая ладонь там, где мирно билось сердце, и отвернулась в сторону, чтобы не видеть того, как парнишка рухнет на койку. *** Часами Хосок проводил у окна, высматривая прохожих за зеркальным окном: прохожих, которые не могли видеть его. Ему выдавали таблетки утром, обычно часов в семь, когда у всех был подъём, и вечером, перед отбоем. От них его тошнило, в прямом смысле, несколько раз даже рвало, а также кружилась голова и постоянно хотелось спать. Смысла интересоваться в том, что ему выдавали, не было, потому что отказаться от этих приёмов он не мог – таблетки пихали в горло длинные пальцы медсестры, царапали горло ногтями, а потом давали воды в стаканчике, размером с две фаланги на мизинце. Скорее всего, это были сильные транквилизаторы, не такие тяжёлые, как те, что вкалывали особо буйным, но от этого не менее затуманивающие сознание. Хосок спал тревожно, просыпался от того, как больно его трясла за предплечье санитарка и шипела: ‘Заткнись, заткнись уже наконец’. Здесь никто не был ему рад, как, впрочем, и он был не рад находиться в таком месте. Большинство пациентов либо шарахались от него, как от огня, либо высмеивали. Кроме Чимина, который иногда проводил с ним время: он любил играть в карты и ходить на дневной просмотр фильмов у старого телевизора в общей комнате, вход в которую Хосоку был воспрещён до тех пор, пока его состояние не улучшится. Поначалу было сложно найти с ним общий язык, но парнишка убеждал его, что они были лучшими друзьями около года: точной даты Пак не знал, потому что время тут ощущалось размытым вектором, да его это и не интересовало – он находился в маниакальном состоянии. Старший не знал, чем болел Чимин, и как вёл себя вне этой придурковатой оболочки, – наверняка, друга кормили мощными антидепрессантами, плюсом к которым шли занятия с одним из работающих тут психиаторов. Занимались с ними редко: мало кому было до них дело в принципе, в основном их занимали какой-нибудь чушью, по типу фильмов. Душ принимали раз в неделю, по вторникам, потому на головах у большинства находились сальные мочалки. И только избранным – тем, кто был покладистым и подлизывался к медсёстрам, позволяли мыться ещё и в пятницу. Еда была отдельным адом – пресная, тошнотных цветов: естественно, ничем, кроме ложек, потреблять её было нельзя, но это Хосока не сильно огорчало – всё равно он только ковырял её, отдавал, по возможности, Чимину, и сдвигал жижу на вторую половину тарелки, чтобы не было проблем на приёме посуды, где отчитывали любого, кто съедал меньше половины. Хотя, по наблюдениям, остальные не имели таких проблем с едой, активно уплетали за обе щёки, или, как минимум, осиливали положенную половину. Чем чаще Хосок задавался вопросом, что делал тут, что происходило с его психикой, где все его любимые и друзья, тем больше понимал, что вряд ли узнает это когда-то. На вопросы о Чонгуке его друг кривился, но как-то таки ответил, перебирая колоду карт: ‘Выдумал ты себе этого Чонгука, нет его, нет и всё тут. А если бы был, то почему никогда к тебе не приходил и не забрал тебя отсюда?’. А вот Тэхён оказался вполне реальным, он звонил ему в положенные после обеда часы, по четвергам, и приходил навещать по средам: правда, выглядел совсем иначе – с копной волос, выкрашенных в блонд, странной, свободной рубашкой, коричневым беретом и широкими чёрными брюками. Особого энтузиазма в его глазах не было, сюда он приходил, скорее всего, для галочки, но Чон был рад и этому, потому что в этом страшном месте было очень тяжело находиться, а Ким был единственной ниточкой, связывавшей с реальным миром. Когда большую часть времени ты находишься в невменяемом состоянии от дешёвых транквилизаторов и антидепрессантов, а в оставшиеся часы просто спишь – начнёшь рваться к любому. Они виделись в белой комнате для посещений, там были всё такие же широкие окна с решётками, зёленые цветы в старых горшках и небольшие столики. – Привет, Хосок, – Тэхён сдержанно улыбнулся, усаживаясь на скрипящий стул. Сегодня парень выглядел так же, как и всегда – странно, будто уличный художник на грани выселения из апартаментов. Хосок смотрел на него словно на диковинное животное, перебирая подол пуловера, – Как твоё самочувствие? – учтиво поинтересовался он. – Тэхён… – выдохнул Чон взволнованно, поднимая взгляд, – Умоляю, хотя бы ты расскажи мне, что происходит, – стараясь шептать, бормотал старший, – Мне страшно, меня пичкают таблетками, и я тут совсем один. Я хочу знать, где Чонгук. Хочу знать, почему вообще тут оказался. Почему я не умер? – к глазам подступали слёзы, он старался утирать их рукавом, его всего трясло от страха, что санитарки заметят то, что у него снова началась истерика, и введут ему транквилизатор. Как ни странно, Тэхён продолжал смотреть на него так же спокойно, единственное, что изменилось – донсён сложил руки в замок и положил на них подбородок, не меняясь в лице. В помещении пахло стерильно, слышались чужие разговоры за другими столиками. – Ты бы сам всё вспомнил по истечению нескольких недель, но, раз ты настаиваешь, я пойду тебе навстречу, – Ким вздохнул, – Всё, что тебе говорят – правда, – Хосок надеялся услышать совершенно другие слова, и потому от отчаяния к лицу подступила кровь, слёзы продолжали литься градом, – У тебя параноидальная шизофрения, ты опасен для общества. Мы дружили с детства, ты всегда был немного себе на уме, но всем казалось, что это было просто твоей особенностью. В школе у тебя впервые начались галлюцинации, тебя водили по психиатрам и прописывали дорогие таблетки, родители помогали тебе, как только могли. Но на первом курсе университета ты начал говорить о Чонгуке. Никто не знал его и никогда не видел, но ты утверждал, что вы встречаетесь, что вы пара и любите друг друга. Ты привязался к образу, который породило твоё воображение, и тайно перестал принимать прописанные препараты. С того момента тебе начало становиться только хуже, ты придумывал неправдивые факты о себе, создал отдельную от этого мира жизнь. В конце концов, тебя пришлось поместить сюда, потому что ты начал бредить и кидаться на близких. То, что тебе кажется правдой – на самом деле просто твоя повреждённая психика, твой личный оазис. Мне жаль, но ни один врач не может дать для тебя утешительных прогнозов. Ты просто разучился жить настоящей жизнью, тебе тут больше неинтересно. Хосок захлёбывался рыданиями, сердце разрывалось от боли и осознания собственной беспомощности, осознания того, что он был обречён. Голова гудела, его адски штормило – так, что тошнота подступила к горлу и плохо переваренная овсяная каша, съеденная на завтрак, оказалась на столе. Санитарки, словно стая чаек, загудели и больно подхватили Чона под руки, сжимая худые руки и толкая в костлявую спину. Тэхён грустно смотрел ему вслед, бумажным платочком стряхивая с себя содержимое желудка друга. Каждый раз он уходил отсюда с разбитым сердцем: воспоминания одолевали его. Воспоминания о том, как, когда хён ещё был здоров, они прогуливали уроки в парке аттракционов; как пробовали сигареты вместе; как давали списывать друг другу контрольные. Старшего давно перестали посещать родители – им сложно было вынести такое состояние сына, на которого возлагались огромные надежды, а Ким всё равно, хоть уже и не верил в то, что Хосоку станет лучше, звонил и приходил, потому что нельзя просто так взять, поместить человека в стеклянную банку и забыть о нём, словно его и не существовало вовсе. У Тэхёна давно была своя жизнь: работа в художественной школе учителем живописи, невестка и даже маленькая квартира в спальном районе. Он ушёл домой, обещая себе, что в следующий раз их встреча будет лучше. *** Один серый день сменялся другим, они были похожи, будто бы срисованы под копирку. Май задался очень жарким, всё уже давно активно цвело и медовые запахи наполняли улицы, их Хосок чувствовал только через узкую щель приоткрытого окна. Прошла неделя с тех пор, как он с кем-то контактировал, Чон провалился в собственный мыльный пузырь, абстрагировавшись ото всех. Психика надломилась в очередной раз, осознание того, что настоящий мир был тем местом, где ему было бесконечно плохо, где у него не было близких и не было никакой цели в жизни, кроме как спрятать недоеденную котлету под стол, сильно пошатнуло его. Пошатнуло так, что таблетки перестали казаться мучением или издевательством, теперь они помогали жить с пустой головой, помогали существовать рядом с такими же людьми, как и он, у которых отобрали смысл жить и поместили в аквариум, из которого не было выхода. А даже если и был, то недолговечный. Ни один из находящихся тут ребят не выходил с концами, каждого рано или поздно привозили заново, и это становилось порочным кругом, так стоило ли стараться вообще? В палате стоял галдёж, пахло неприятно, как обычно, плохой едой и испражнениями. Чон сидел у окна, спиной ко всем, подперев руками лицо и рассматривая свободных прохожих, которые не просиживали штаны на белых простынях и были вынуждены слушать чьи-то бесконечные вопли и плач. Им он завидовал всем своим увядшим сердцем. Всё больше съедали мысли о том, что хуже всего было не помнить ничего, явь путалась с галлюцинациями, сложно было верить во что-то одно. – Ты опять перестал есть, Хосок, – произнесла нуна разочарованно и присела близ него, ржавые пружины заскрипели под тяжестью. Сегодня она была одета по-весеннему: зелёное платье в обтяжку, отсутствие колготок, всё те же туфли на маленьком каблуке и белый халат на плечах. Чон даже не стал оборачиваться на неё, будто вокруг не было ни души, – Мы все обеспокоены твоим состоянием, тебе нужно поговорить с врачами, – настаивала она, положив руку на худое плечо – парнишка мгновенно вздрогнул, чувствуя дискомфорт от прикосновения. – Я не могу так жить, – голос хрипел, в груди уже привычно болело, а самым ужасным было то, что и убить себя тут было крайне сложно, ведь он находился под постоянным надзором, как особый пациент. В списке его достижений уже были попытки суицида, нападение на персонал и пациентов и эксбиционизм. Хорошо, что всего этого Хосок не помнил, хотя, даже если бы память вернулась, ничего бы не изменилось – разве могло быть хуже? – Я хочу на улицу, хочу увидеть близких, я хочу жить, как все, – он надрывался, произнося это. – Я знаю, – Джиао кивнула: за день она слышала это с десяток раз, если не больше. Никому здесь не нравилось, человек считался совсем выжившим из ума, если ему становилось комфортно в этой белой тюрьме. Но женщина ничего не могла поделать, в её обязанности входило лишь следить за порядком, заполнять стопки бумаг и приходить на смену вовремя. За годы работы здесь она успела приобрести ежедневные мигрени, бессонницу и отсутствие былого позитивного отношения к жизни. Когда каждый день ты видишь то, как люди страдают и не могут жить обычной жизнью лишь из-за наследственности или сбоя в организме, перестаёшь верить в человечество, – Я ничего не могу сделать с происходящим, к сожалению. – Ведь даже если мне станет лучше, никто меня отсюда не заберёт, верно? – тихо проговорил Хосок, заранее зная ответ. Его глаза бесцельно скользили по уже выученным ларькам и магазинами, автобусной остановке и зелёным деревьям. Он даже выучил нескольких людей, которые каждый день проходили под его окном. Выучил то, сколько было секунд на светофоре, и номера автобусов, рейсы которых были самыми частыми. Единственным, что спасало его от нервного срыва, было ожидание встречи с Тэхёном. Среда стала для него вторым днём рождения, как и послеобеденное время в четверг. Донсён приносил ему гостинцы: шоколадки и печенья, детские соки и любимые хлопья, которые Чон предпочитал есть в сухомятку. Хосок узнал о парне много нового, или забытого старого. Младшему не было в тягость рассказывать раз за разом о своей жизни и о прошлой жизни хёна. Оказывается, в своё время они были не разлей вода, в подростковом возрасте парни жили в соседних подъездах, могли часами разговаривать по домашнему телефону и гулять до полуночи, пока матери с криками не загоняли их по домам. Сейчас же Тэхён кардинально изменился: поменялся в лице, отдался работе, стал куда серьёзнее. Это заставляло Хосока чувствовать себя Питер Пэном, ведь всё вокруг изменилось, друзья выросли, а он так и остался маленьким потерянным мальчиком без будущего, без ничего. Хён задумывался над тем, что произойдёт, когда у Кима появятся дети и куда более интересные и важные дела, чем общаться со своим выжившим из ума другом, и это загоняло в клетку, наполненную страхами. Пугало и то, что от него так легко и просто отказались родители. Чон их помнил только отрывками, очень плохо, но кое-какие моменты всё-таки были. Хорошо вспоминалась мама – женщина с короткими чёрными, как смоль, волосами под каре, в белоснежной рубашке и сером пиджаке с юбкой-карандаш. Она водила его в школу, крепко держа за руку; готовила ему свежевыжатые соки на завтрак и овощи на обед. Иногда Хосок вспоминал старшую сестру: девушку с большими карими глазами и стройной фигурой, которая всегда его дразнила. На самом деле, по мере того, как прошло пару недель, как и обещал Тэхён, всплыло много воспоминаний, а вот то, что приходило ему в галлюцинациях – начинало забываться. В то, что там происходило всё меньше верилось, но Чонгук ни в какую не хотел пропадать. Чтобы санитарки не слышали, Хосок старался плакать по ночам, отвернувшись к облупившейся бежевой стене, ему было невероятно больно жить в мире, где не было единственного человека, которого он любил всем своим сердцем и душой. – Тебе станет легче, ты очень сильный, я знаю это, – утешал его Тэхён, держа маленькую руку в своей – это было неловко, но так сильнее чувствовалась чужая участность, – Я никогда тебе этого не говорил, но я искренне верю в то, что, если ты наконец забудешь Чонгука, выгонишь его из своего разума, ты сможешь вернуться к нормальному существованию. Сможешь выздороветь, и жить так, как живут все обычные люди. Как я. Ты сможешь видеться со мной не только в этой отвратительной комнате, но и где угодно, – сам Ким, видимо долгое время державший эти мысли при себе, захлёбывался словами, – В пиццерии? У меня на работе? Я смогу приглашать тебя в гости, ты узнаешь мою невесту, Сыльги! – легковерному Хосоку эти слова просочились в душу, он начал представлять то, как могла бы выглядеть его настоящая жизнь, без бежевых стен, без резиновой овсянки по утрам, без уродливых цветков на подоконниках, и без белой комнаты посещений. – Ты правда думаешь, что я смогу..? – неловко пробормотал Чон, вытирая бумажным платком влажные щёки. Тэхён улыбнулся ему ласково, в глазах теплилась нежность – для хёна это было пока странно, ведь он ещё так плохо знал настоящего Кима. Зато младший знал его прекрасно, как свои пять пальцев. – Конечно, Хосок, главное – избавься от Чонгука, это самое сердце твоих галлюцинаций. Он – барьер, который не позволяет тебе жить обычной жизнью, он питается за счёт тебя. Более того, врачи уверены, что Чонгук – это тульпа, которую ты создал сам в момент острых переживаний, но, так как тебя начали лечить слишком поздно, и ты уже очень глубоко погрузился в выдуманный мир и начал забывать свою настоящую жизнь, мы до сих пор не знаем, что это был за момент, в который тебе так понадобился друг, – донсён всё это время держал его за руку, он выглядел слегка взволнованным. Старший жадно слушал его, внимая каждому слову. В этот самый момент ему как будто дали сильную оплеуху, сознание завибрировало, относя его мысли далеко от комнаты, в который он находился с другом. Казалось, будто Хосок потерял сознание, перед глазами появился Чонгук: парень стоял, сложив руки на груди, в агрессивном, взъерошенном состоянии. ‘Не слушай его!’, – всё, что успел произнести тот, прежде чем хён вернулся обратно. Голова раскалывалась на две части, было тяжело дышать, он старался бороться, над ухом жужжала медработница, хлопая его по щекам, а руку сильно сжимал Тэхён. Его хотели увести, но Ким настаивал на том, что им нужно было ещё пару минут. Конечно же, его никто не послушал, и Хосока, словно шкодного котёнка, увели из комнаты посещений за шкирку. Приходя обратно в сознание, он увидел донсёна, который кричал ему вслед: ‘Не дай ему забрать тебя снова!’. Вследствие таких бурных встреч, им запретили разговаривать после обеда в четверг, решая, что на пациента такие гости оказывали слишком сильное давление, что больнице было совершенно невыгодно. Гораздо удобнее было управлять безвольными существами, которые под действием тяжёлых транквилизаторов не помнили собственного имени. Но, несмотря на это, Хосок впервые за последние несколько недель загорелся чем-то – он захотел жить, захотел избавиться от этого кошмара, и был точно уверен, что есть как минимум один человек, который был готов ему помочь в этом. Теория Тэхёна могла легко показаться бредом, и, наверное, любой бы подумал, что ему самому давно было пора поселиться в соседней палате с хёном, если бы не одно ‘но’: Чонгук сам доказал правдивость этой теории, и сделал это крайне глупым образом. Хосок боролся с самим собой, когда пытался выгнать любимого человека из головы, ведь такое не происходит по щелчку пальцев, особенно, когда привязанность формировалась на протяжении многих лет. Он и не знал другой жизни, кроме как той, где они с донсёном были вместе; где планировали совместную жизнь и дарили друг другу любовь. Обухом воды на голову была жестокая реальность, в которой сам Хосок был просто больным человеком, что от боли и одиночества погрузил себя в кому, где всё было хорошо; в этом плотном коконе из лжи было тепло и приятно – там можно было создать что угодно, в нём можно было находиться бесконечно, и лишь изредка встречаться с настоящим миром, где он никому особо и не был нужен, кроме Тэхёна. Назойливая мошка в голове вторила: ‘И он бросит тебя тоже, зачем ему такой, как ты!’. Лёжа в кровати той ночью перед глазами летели остаточные воспоминания его галлюцинаций, а конкретно последние моменты: там, где они с Чонгуком уже жили вместе, занимались любовью и собирались начать новую жизнь вместе. Единственное, что ему было до сих пор непонятно, так это самоубийство. Оно будто бы было совсем ни к месту, ведь он и вправду чувствовал хорошо себя в том мире. На следующее утро Хосок решил самостоятельно подойти к Джиао и сделать то, что ещё бы вчера не совершил ни под каким предлогом, – рассказать самое сокровенное, свои галлюцинации, вернее то, что осталось от них. Женщину было не так-то просто найти, да его и не хотели пускать к главврачу. Санитарки вертели пальцем у виска и смеялись над ним: – Ты думаешь, такой особенный стал, а? Дурачок, ты ещё недавно под себя ходил, а тут вдруг решил, что тебя вот так просто примут? Ха, да на приём к ней очередь на неделю вперёд. Угомонись и иди в палату, придёт твоё время, обязательно сообщим, – толстая женщина в тугом белом халате отмахнулась от него, но он не был готов сдаваться так просто и упрямо уселся у двери, натянув на руки свой тёмно зелёный пуловер – тот самый, который ни Чонгук, но он сам не признали. Санитарка от такой наглости вся напыжилась, готовая залепить пациенту оплеуху, но тут, словно почуяв неладное, Джиао вышла из кабинета, останавливая самосуд. – Нуна! – воскликнул Хосок, привлекая на себя внимание, и женщина опустила на него взгляд. Та как всегда была при параде: тёмные волосы были собраны во французский пучок, в этот раз на ней была шёлковая голубая блузка и чёрная юбка по колено. Заслышав о том, что парнишка хотел поделиться с ней чем-то важным, она удивлённо посмотрела на него, ведь Чон был одним из самых молчаливых и труднодоступных пациентов, и провела в свой кабинет. Там было стерильно чисто, что, в принципе, было ожидаемо. От остального здания помещение отличалось лишь цветом стен, которые тут были светло зелёные; висели некрасивые пластмассовые часы, стоял деревянный стол с огромными стопками бумаг, старым компьютером, принтером и парочкой личных вещей – вроде телефона, кошелька и семейной фотографии. Ещё была огромная полка с папками, скорее всего, это были дела пациентов. Джиао села в большое кресло из искусственной кожи и жестом руки предложила Хосоку сделать то же самое. Он покорно уселся напротив неё и нервно закусил губу. – Ничего страшного, если ты вдруг передумаешь, – нуна разорвала тишину мягким голосом, – Я всё пойму. – Нет, – помотал головой парнишка, поднимая глаза на женщину, он не был готов сдаваться так просто, – Я не понимаю, что значит одна из моих галлюцинаций, поэтому решился обратиться к вам, – женщина удивлённо приподняла брови, но развела руки в стороны, как бы говоря ‘дерзай’. Чон не стал рассказывать всё от начала до конца, лишь оттого, что уже позабыл большую часть, но выдал всё, что ещё осталось в его памяти. Ключевые моменты, которые играли самую важную часть, и Джиао слушала внимательно, задумчиво потирая правую щёку рукой с аккуратным красным маникюром. В её голове были мысли о том, что с Хосоком занимались слишком мало, ведь его случай было особенным, он отличался от остальных пациентов; она думала о том, что, если бы человек, сидящий в её кабинете всего раз девятый за несколько лет, рассказывал бы чуть больше, то его можно было бы не излечить, нет, – такие тяжёлые случаи практически не поддавались терапии, но парня можно было поставить на ноги, было бы у него самого желание. Приди он хотя бы на три года раньше. Хоть рассказ и заинтересовал врача, Чон не ждал каких-либо комментариев от неё, только хотел услышать ответ на один единственный вопрос, который интересовал его больше всего: ‘Почему он совершил суицид?’. – То, что ты убил себя во время галлюцинации могло значить лишь то, что ты хотел вернуться в настоящий мир, Хосок, – поразмыслив с пару минут, ответила нуна, – Это редкий случай, как и в принципе вся твоя история болезни. По всей видимости, ты хотел снова здесь оказаться, осознанная часть твоего мозга всё ещё хочет жить. Ты подсознательно хочешь быть здесь. Ты, вероятно, не помнишь, но ни разу до этого ты сам не выходил из своих галлюцинаций, тебя будили. И будили многими, даже запрещёнными в медицине способами, настолько долго ты мог находиться в абсолютно невменяемом состоянии. Твоя тульпа, твой выдуманный партнёр, стал очень силён за все те годы, которые ты кормил его своей энергией. Скажу честно, ни разу на моей практике людям с подобными отклонениями не удалось от них избавиться. Пациенты теряют смысл жить в том мире, где им не рады, или им кажется, что им тут не рады, ведь тульпа готова сказать и сделать что угодно, лишь бы ты продолжал подпитывать её. – Мне сложно верить в то, что Чонгук – это просто выдуманное мной существо, – честно признался Хосок, опуская глаза, – И эти две недели без него стали для меня адом. Я не могу сказать то, что уверен в том, что хочу быть в этом мире. Мне тут не шибко нравится. Родители отказались от меня, вокруг меня такие же сумасшедшие, как и я, – он тяжело вздохнул, – Единственный человек который приходит со мной увидеться это Тэхён, и вы… – Не забывай о том, что в своих галлюцинациях ты видишь и Тэхёна тоже, – нуна притормозила его, – Постарайся оградиться от Чонгука. Подсознательно ты скучаешь по настоящему Тэхёну, который находит для тебя время, несмотря на то, сколько прошло лет, – эти слова тронули Хосока, сердце кольнуло, – Этот человек хочет видеть тебя в реальном мире, и он настоящий, а Чонгук просто подлая тульпа, которая на самом деле не желает тебе ничего хорошего, ей просто нужна твоя подпитка. Даже та сцена, где ты убил себя. Помнишь, как он кричал, увидев тебя? – в ушах парня тут же зазвенел тот душераздирающий вопль, он кивнул, – Поверь мне, это было сделано не от гигантской любви, а лишь потому, что ты захотел уйти от него, отказался играть в его игры. Тебе следует научиться использовать критическое мышление, перестань думать сердцем, и пойми, что всё то, что ты воспринимал за любовь – на самом деле было просто манипулирование. Все эти слова давили на виски, и Чон решил, что на сегодня ему было вполне достаточно того, что он услышал. У него была пища для раздумий. Джиао сказала ему, что тот мог приходить в её кабинет в любое время, она была готова заниматься с ним. Особенно, когда желание было обоюдным. Санитаркам эти слова были переданы, чтобы больше не случалось конфузов, и Хосок отправился к себе в палату, дабы побыть в одиночестве. Если можно было назвать одиночеством кучу невменяемых пациентов, которые шумели так, что закладывало уши. Парнишка, как принято, уселся напротив широкого окна и принялся разглядывать улицу. Уже наступил вечер, загорелись фонарные столбы, и всё, вроде бы, было как обычно, но в этот раз глаз зацепился за знакомый силуэт, и сердце пропустило удар. Широкая спина, тёмные каштановые волосы, рваные джинсы и футболка с ‘черепашками ниндзя’. Это был Чонгук, почти не было сомнений, потому что такой стопроцентной схожести просто не бывает. Парень двигался вдоль остановки в одиночестве, в наушниках, держа перед собой телефон и читая в нём что-то. Заученный профиль, идеальный нос, глубокие карие глаза и тонкие губы – всё это вызвало в Хосоке нездоровый шквал эмоций, который он был не в состоянии подавить. Что-то глубоко внутри нашёптывало: ‘И что, это тоже была галлюцинация? Что теперь скажут глупые санитарки?’. А они бы точно сказали, что у него началось обострение и всё, что парень видел сейчас, было неправдой, но ведь это было не так, верно? Чон был в этом уверен, он верил своим глазам, верил и тому, что это всё произошло не просто так, Чонгук появился не случайно, он решил дать ему знак. Даже когда донсён скрылся из поля зрения, сердце не перестало биться о грудную клетку. И это вдохнуло в него жизнь. Как иронично. Последующие дни Хосок просто не мог спокойно спать, всё время ворочался и думал о том, что в любой момент под его окном мог появиться Чонгук. Настоящий Чонгук, который приходил к нему во снах – так было и раньше, но сейчас это стало куда более маниакальным. Весь его день теперь состоял только из того, чтобы вглядываться в заученные улочки и думать о том, как бы выбраться из этой дыры, как бы доказать всем, что Чонгук был реальным. Чонгук - Чонгук - Чонгук. Естественно, парень не стал никому рассказывать, о том, что его тульпа начала ходить под окнами; о том, что она выглядела вполне живой и настоящей. И изо дня в день он подпитывался этим образом, хотел разбить мерзкое окно, которое отгораживало его от мечты, от идеальной жизни, в которой не было мучений и одиночества; в которой он совсем не болел, а был искренне счастлив. Болезнь заново начала его пожирать, и делала это пуще прежнего. Хосок мог ощущать всем телом, как терялась реальность под ногами, как его руки исчезали в пространстве, а глаза иссохлись от бесконечной слежки. И в один из таких дней он просто увидел то, как Чонгук торопился, в его руках находились огромные сумки, рядом с ним шагали взрослые женщина с мужчиной – наверное, родители. К остановке подошёл наполненный автобус, который, судя по надписи, отправлялся в Сеул, и донсён запрыгнул в него, подарив матери поцелуй в щёку на прощание. Что-то надломилось внутри с громким треском, больное воображение доделало всё за него. Чонгук - автобус - дорога. Парень ощутил то, как грудь начала разламываться чуть ли не напополам, боль была невыносимой, сердце готово было остановиться, не в силах работать, будто беговая лошадь, и он закричал так громко, как только мог, от осознания того, что его иллюзия собиралась исчезнуть, возможно, навсегда, и, наверное, это было простой очередной провокацией его тульпы, но Хосок уже не был в силах рассуждать логически. Пациент в очередной раз потерял рассудок, кинулся всем телом вперёд, начав со всей силы колотить по пластиковому окну. Он даже не чувствовал боли в руках, только то, как глаза застилались слезами, а, от пережитого шока, всё внутри сжалось. Санитарки не заставили себя ждать, они примчались так быстро, будто стояли на низком старте, и, стянув с несчастного штаны, поставили в мягкую ткань укол с транквилизатором. Четыре, Кассиопея, Три, Большая Медведица, Два, Андромеда, Один. Зимний воздух морозил кончики пальцев, заставляя судорожно поджиматься и прятаться в карманы. На сером небе, полном густых январских туч, не проглядывало солнце, даже не пыталось. Хосок растерянно вышагивал по пустынным улочкам забытого богом города, на предплечье его висела небольшая дорожная сумка, а болотного цвета шапка съехала немного вбок…