eleventh;; and i loved and i loved
27 февраля 2019 г., 19:09
Чудесной общей привычкой было не включать свет, чтобы не мотать электричество, и потому большую часть времени они проводили в темноте, наощупь. И, когда закатное солнце ещё находилось на горизонте, комната красиво освещалась переливами. Хосок вышел из ванной в огромное синей толстовке младшего, у которой расслоились рукава, и на которой был изображён ‘Бэтмен’. Его высветленные волосы были мокрыми, худые голые ноги блестели – видимо, хён решил их побрить, чего не делал около года, просто потому, что повода у него не было никакого: сейчас же, очень хотелось быть для Чонгука красивым, выглаженным, даже приторно-сладким, чтобы тому было приятно, и чтобы было приятно самому Хосоку. В квартире пахло манной кашей, пакетированным чёрным чаем и сигаретами. Старший прошёл в комнату, рассматривая широкую спину донсёна, который сидел на краю кровати, пуская дым над своей головой и рассматривая то, как красиво плыло голубое, смешиваясь с оранжевым за окном.
– Малыш, – позвал хён, оказываясь над младшим, одну руку кладя ему на плечо, второй – потягиваясь до пачки, лежавшей на подоконнике. Чонгук затянулся, поднимая голову на парнишку и улыбаясь ему.
– М-м? – приподнял бровь тот, обнимая за бёдра Хосока. Ему бесконечно нравилось наблюдать за тем, как парень носил его вещи, потому что это навевало ему воспоминания о тех временах, когда они только начали встречаться: нередко старший оставался у него на съёмной комнате на ночь, и, по больше части после секса, натягивал что угодно, только не свою одежду – так, ему казалось, он показывал свои границы: ‘это мой бойфренд, и вы ничего с этим не сделаете’. Что уж таить, Чонгук тоже грешил ‘собственничеством’, делал кучу отметин: кусался, царапался и ставил засосы везде, где только мог дотянуться, и именно поэтому мать хёна была уверена, что её сын с кем-то дрался после университета, потому что иначе все эти боевые раны она объяснить не могла. Сейчас, спустя столько лет, ничего практически не поменялось, разве что младший стал более спокойным в этом плане из-за того, что не хотел причинять лишнюю боль, даже во время секса это казалось ему немного лишним: Хосока хотелось любить, хотелось его нежить и обнимать, дарить осознание того, что он нужен и важен, а отметины носили какой-то более ребяческий характер, ведь принадлежность заключалась совсем не в этом.
– У тебя кончился шампунь, – старший подкурил, встряхивая кончавшуюся зажигалку несколько раз, и глубоко затянулся – раньше они курили гораздо более лёгкие сигареты, зато вкусные и дорогие, теперь же оба перешли на более крепкие, терпкие и дешёвые. Особой разницы не было, потому что такая вещь, как курение, превратилась в привычку. По бедру поползла рука, залезая под толстовку, поглаживая местечко с побелевшими растяжками – их донсён любил особенно сильно, они делали Хосока настоящим, не слепленным из пластика; Чонгук любил всё в нём, если уж говорить о таких вещах, но руки, все в круглых выпуклых шрамах, вызывали только боль в районе груди – этого он не мог простить ни себе, ни старшему. Тонкие запястья с выпирающей косточкой, длинные пальцы с плоской вытянутой пластиной ногтей, сухие локти и худющие предплечья – в себе таких вещей хён не замечал, зато младший втихую писал себе заметки, две после расставания, о мельчайших деталях его тела. Шрамы не только от ожогов обнаружил парнишка после того, как ему удалось наконец, без пошлостей, раздеть Хосока: на ляжках располагались красные, недавно зажившие, и белые, которым было больше полугода, шрамы. Чонгук не мог не винить себя за произошедшее, но вслух не произносил ни слова, только аккуратно целовал участки сросшейся кожи и старался не трогать руками – прикосновения там были неприятными и приглушёнными, об этом ему не надо было говорить.
– У нас, – младший аккуратно поправил его, собственнически поглаживая поясницу с двумя ямочками и лёгким пушком на ней. Хосок покраснел, отворачиваясь в сторону, будто бы разглядывая раскрашенное небо и выдыхая густой тёплый дым. В принятии себя и принятии произошедшего таилось как внутреннее, так и внешнее спокойствие: его желудок перестал противиться еде, наконец на сухом лице вылез прыщик (вау, его лицо было настоящим, не вырезанным из камня), а извечная тошнота и ком в горле практически прошли – любовь не была выходом и спасением, но могла стать этим в любой момент, когда бы парень того захотел. Его тело перестало находиться в бесконечном подвешенном состоянии, его мысли не метались в истерике, и это казалось чуждым, но таким правильным.
Иногда Хосок сидел на кухне, курил или ел свою кашу на воде, и чувствовал на себе взгляд донсёна, даже из другой комнаты, его окутывала такая всеобъемлющая любовь, что ему становилось стыдно на мгновение: ровно до того момента, как Чонгук не оказывался рядом и не целовал его макушку, щёки и губы. ‘Никого и никогда я не любил так сильно, как тебя’, – говорил парнишка, и слова эти не казались резиновыми, раскрашенными в базовые оттенки – они были естественными, как слова в учебниках биологии, в охристых и светло-зелёных цветах. Расставляя свои приоритеты заново, хён дарил младшему почётную звёздочку с номером один, а остальные вещи просто оставались позади – ‘господи, да какая разница, когда я просыпаюсь с мыслями о тебе, и засыпаю с ними же?’. И правда, никакой.
Впервые за долгое время, они посмотрели вместе фильм – такая обычная, казалось бы, вещь, но по ней так сильно скучал Чонгук, проводя нескончаемые чёрно-белые дни в одиночестве, в баре, на работе, на улице, где выла вьюга и за его пальцы цеплялись пальцы Чимина, нигде его душа не находила покой, нигде ему не хотелось видеть своё отражение в зеркале. ‘Соберись, чёрт возьми, у тебя же свидание’, – говорил он сам себе, и надевал одну и ту же толстовку снова – ту самую, которую перед ним носил Хосок: крутился перед ним, как девчонка, и глупо хихикал, когда младший кусал его за бедро, колено или ступню. ‘Найди себе новый смысл, переедь, выкинь его вещи’, – говорил Чимин, и донсён кивал, соглашался, целовал его в губы, а потом, по дороге домой, вытирал ладонью рот, заворачивал в подворотню и шёл в круглосуточный за четырьмя бутылками дешёвого высокоградусного пива. ‘Новый смысл’, – качал головой Чонгук, и открывал ежедневник Хосока, который остался по чистой случайности у него, в котором графичным почерком список дел: завтрак, проводить мою детку на учёбу, работа, не забыть купить занавески, взять любимый фильм напрокат, ещё один чудесный вечер вместе. Как жаль, что за короткий промежуток времени ‘оладушки или овсяная каша’ перестало быть самым сложным решением за день. Маленькие записки, по типу: ‘боюсь сказать ему, что сжёг все тосты’, ‘иногда мне кажется, что вот-вот моё сердце разорвётся от того, как сильно я его люблю, это возможно? боюсь, что да’, ‘он поцеловал меня перед своей матерью, мне было так стыдно, так стыдно’, ‘малыш звонит мне во время обеденного перерыва, и это так глупо, но мы начали играть в игру ‘кто положит трубку первым’, какой позор’, ‘все смотрели на нас, а чонгук просто продолжал нюхать моё плечо, господи, что за дурак. люблю его’. И у донсёна просто не оставалось слёз плакать над этими записями, он пил в одиночестве, рычал и бил стены, а потом мучился в тревожном сне, где Хосок приходил к нему, тянулся в объятия, и тут же исчезал, стоило Чонгуку потянуться в ответ. Это было самым ужасным временем в жизни младшего, он был в этом уверен на все сто тридцать пять процентов.
– Ты пахнешь мной, – парнишка громко дышал в бедро старшего, что-то животное внутри, на уровне инстинктов, было довольно и урчало, словно домашний кот – пометь своё, забери его, присвой. И, Господь видел, это было настолько правильно и согласованно, что по-другому быть и не могло. Хосок закусил губу и мягко повернулся на голос, натыкаясь на хитрый, замысловатый взгляд снизу: донсёну нравилось играть в эту игру, ходить вокруг да около, не заступать за грань. Это было так похоже на начало их отношений, только теперь движения были выверенными, каждый шаг был продуман трижды, каждое слово было твёрдым, как кремень.
– Да неужели? – старший рассмеялся, чувствуя то, как носом Чонгук зарылся под толстовку, потираясь о кожу чуть ниже пупка, чёртов ювелир. Он сделал последнюю затяжку, находя пепельницу на близстоящей табуретке и затушивая окурок о стекло. Свободной рукой перебирая мягкие, неокрашенные волосы донсёна, Хосок прикрыл глаза, мысленно находя в себе дзен.
По комнате были разбросаны вещи из шифоньеров и шкафов, горы носков и боксёров, а так же домашние штаны, истёртые джинсы и толстовки с футболками. Они уже понемногу собирались, хён забронировал им билеты на послезавтра, и от одной мысли о том, что обратно он будет возвращаться не один, грело в районе груди. Чон перебирал волосы младшего, зарывался в них носом и бормотал смущающие глупости. Было решено брать только самое необходимое, а квартиру выставить на продажу уже немного позже – сейчас на это не было времени совсем. У них было всего две спортивные сумки, потому половина вещей осталась валяться на полу до лучших времён (хотя, казалось бы, куда лучше?). Чонгук крутился вокруг старшего, помогая отбирать только самое важное: документы, зарядники, общая одежда и потрёпанный ноутбук донсёна.
– Хосок-а, не бери этот пуловер, он же заношенный до катышек, – негодовал парнишка, пока хён с упованием принюхивался к их поделенному на двоих, собирательному запаху, которым разила эта изношенная вещица.
– Ни за что, – противился тот, ладошкой отталкивая младшего от драгоценной кофты: конечно, такие вещи, как дырявые носки, оставленные толстовки ‘поносить дома’ и трусы с мультяшными персонажами, было решено оставить, но к некоторой одежде у Хосока было особенное отношение, драгоценные воспоминания, и просто то, что очень сильно, по его мнению, подходило его донсёну (джинсы с дырками на коленях, которые обтягивали широкие ляжки Чонгука; несколько серых толстовок с капюшоном; футболка с ‘черепашками ниндзя’ и чёрная с бежевой водолазками).
Младший крутился на кухне, складывая в свой рюкзак пачки чая, заварную лапшу, пакетированную овсянку и блок с сигаретами, чтобы было, чем поживиться в поезде. Стараясь как можно меньше показывать своего восторга от происходящего, он пытался направить всю свою энергию на собирание вещей – неимоверно жаль было оставлять постельное бельё, которое они когда-то купили вместе, но парнишка старался утешать себя тем, что за ним будет несложно вернуться, как только у них будет отпуск. Обсуждение насчёт работы было коротким: у Чонгука было образование, а старший устроился в городе более-менее, так что смог бы помочь с этим. Заявление об увольнении донсён даже не успевал вручить работодателю лично, так что просто выслал его по имэйлу. В доме царила творческая, беспорядочная гармония: младший то и дело, проходя мимо сосредоточенного Хосока, собственнически шлёпал того по заднице, получая в ответ смущённое ворчание. Щётки, зубные пасты, пачки с влажными салфетками, расчёска – мелочи летели в рюкзак.
– Кукки, ты носишь это? – старший подошёл к парнишке, протягивая тому тёмно-зелёный пуловер с какой-то цитатой на английском на груди. Чонгук нахмурился, принимая вещь и растягивая её перед собой.
– Это разве не твоё? – донсён приподнял бровь, а Хосок в ответ только покачал головой, – Я не знаю, откуда это тут, – по итогу пожал он плечами, отдавая кофту обратно. Это мгновенно показалось странным – ведь она была довольно поношенная, но эта мысль была откинута в долгий ящик, мало ли, может, Чимин, или кто ещё забыл, сейчас было не до этого. Кофту, по мнению хёна, решено было не брать – кому она такая нужна?
По большей части сборы продлились весь день, остальное было оставлено на завтра, торопиться было совсем ни к чему, у них было слишком мало дел, чтобы переживать из-за этого. Чонгук отправился в магазин, чтобы докупить что-нибудь из консервов, а старший остался дома с поручением выбрать фильм им на ночь. Такие задачи были ему по душе – несмотря на то, что за прошедший год его жизнь без донсёна не выделялась ухажёрами, зато на фильмы и книги тот был довольно богат, потому Хосок тут же увлечённо сел выискивать любимые названия на пиратских сайтах. В их холодильнике повесилась мышь, а готовить старший не умел, так что даже не мог сделать парнишке ужин-сюрприз. Закурив, он смотрел на полку с завядшим салатом; на другой была открытая, явно не очень свежая консерва; на дверце находились три яйца, а внизу, там, где было два пластмассовых ящичка под овощи, только две картофелины с огромными чёрными глазками. Разочарованно хён захлопнул дверь и затянулся, концентрируя внимание на густом дыме, из которого он когда-то умел пускать колечки: интересно, чем они будут ужинать? Наверняка Чонгук опять будет готовить сам – у него это получалось гораздо лучше и даже съедобно, в то время как у Хосока один вид доски и ножа вызывал тихий ужас.
Пока парнишки не было дома, старший решил проверить все закрома и ящики на наличие тех вещей, которые они не заметили. Под кроватью нашлось с десяток пустых пачек из-под сигарет, несколько банок с пивом и одна фотография: хён нахмурился, рассматривая собственный почерк на обратной стороне, который гласил ‘если вдруг заскучаешь;)’. Выцветшее изображение, где он лежал на койке в съёмной комнате Чонгука, наполовину прикрытый шерстяным красным одеялом с дурацким жёлтым орнаментом – Хосок тут улыбался широко и без зазрения совести светил голым бедром и острыми ключицами под яркой вспышкой. Тут же залившись румянцем от одного осознания, для чего это фотография использовалась и как оказалась под кроватью, он положил её на полку в коридоре, рядом с мусорным пакетом, который забыл младший. Их общий фотоальбом хён нашёл среди старых книг с ободранными корочками: одна за одной, они заставляли сердце сжиматься.
Первый снимок, где их впервые сняли за одним столом: Чонгук сидел через одно место от старшего, весь прилизанный, в атласной рубашке с рюшами на груди и бокалом шампанского в руке. Это был новый год, когда их компания впервые собралась со всех концов города. Тут был даже Намджун, сидящий рядом с Хосоком, у которого были так не скромно подведены глаза, впервые неудачно покрашены волосы в красный, и какая-то уж слишком тонкая кофточка с треугольным вырезом, а на шее – бархатный толстый чокер. Они явно разговаривали о чём-то, потому что старший был повернут на Кима, но за секунду до перевёл взгляд кошачьих глаз на вспыхнувший объектив. На этой же фотографии рука Намджуна лежала на ляжке хёна. Хосок не был уверен, почему его парень сохранил эту не самую приятную фотографию из их архива, но, наверняка, у него были свои причины.
Молча перелистнув пластиковую страничку, Чон засмотрелся следующим изображением, где он и ещё куча людей стояли в огромной комнате, которая освещалась только тортом со свечами. Именинником был Тэхён, широко улыбающийся, в толстом синем свитере с горлом. Рядом стоящий с ним старший положил тому руку на плечо, занимая почётное место лучшего друга и ехидно улыбаясь в камеру. Казалось бы, что эта фотография делает в их общем фотоальбоме? Ответ был прост – за камерой стоял Чонгук, и именно ему была послана эта улыбка. Он помнил то, как весь праздник тот крутился около него, то случайно заденет плечом, то руку на колено положит, то нашепчет на ухо то, что можно было спокойно сказать вслух – в общем, вёл себя ребячески, и будто бы пытался довести Хосока, но тот держался стойко, и, только под конец праздника, когда они курили вдвоём в туалете, на очередную попытку пощупать себя за бедро, схватился за пах младшего и выдал: ‘какой же ты приставучий, блять’. Ох, этот момент Чонгук запомнил на всю жизнь и припоминал хёну минимум раз в месяца два.
Вместо фотографии под глянцевой прозрачной плёнкой следующей шла бумажка с кривым почерком младшего на ней: ‘пойдём со мной в кафе-мороженое сегодня в 18:30, буду тебя ждать у подъезда’, и это в который раз заставило Хосока захихикать. Он так прекрасно помнил тот момент, когда Тэхён принёс ему эту записку, и у него чуть сердце в пятки не упало – всё оставшееся время до вечера парнишка судорожно подбирал одежду так, чтобы выглядеть одновременно небрежно и красиво, но чтобы Чонгук ни в коем случае не догадался, что он заморочился из-за этого. В конце концов, свидание прошло очень стеснительно и мило: когда вы находитесь в одной компании, такие вещи, как ‘расскажи о себе’ не прокатывали, и потому донсён придумывал какую-то чушь на ходу. Они даже не поцеловались после того, как младший проводил его до дома – только неловко пожали друг другу руки.
Заслышав то, что в замочной скважине заскрипело, Хосок улыбнулся сам себе, прикладывая драгоценный альбом к груди и безапелляционно решая забрать его с собой. В прихожей шумел Чонгук, разуваясь и шурша пакетами: в груди, будто у пятилетнего ребёнка, поселилось желание поскорее узнать, что же там принёс ему парнишка.
– Детка? – позвал донсён, заглядывая в кухню и, не обнаружив там никого, направляясь в комнату, где, облокотившись на дверной косяк и сложив руки на груди, его ждал старший. Мгновенно повеяло холодом и прилипшим к скрипящей ткани пуховика запахом сигарет. Чонгук улыбнулся, холодные ладони укладывая хёну на бёдра и заставляя того вздрогнуть, – Вижу, ты обнаружил мою заначку, – он поиграл бровями, взглядом возвращаясь в коридор, и, несмотря на то, что стыдно должно было быть вовсе не ему, Хосок покраснел, смотря на парня напротив исподлобья.
– Позорник, – пробормотал он, и младший тут же рассмеялся, целуя хёна в кончик носа, – Ты вообще пытался хотя бы разобрать то, что поселилось у тебя под кроватью? Я выгреб половину круглосуточного магазина, и тучу носовых платков, – и посмотрел на него, приподняв брови, – Иногда я думаю, что тебе всегда будет семнадцать.
– М-м, было бы неплохо, – Чонгук облизнул губы, холодным пальцем беспрепятственно вздёргивая подбородок своего парня и крепко целуя того сухими губами. Тот тяжело выдохнул, наощупь откладывая альбом на полку и хватаясь за вздутые рукава пуховика донсёна, чувствуя его ладони на своих бёдрах, которые грубо сжимали светлую кожу.
По большей части времени, разница в возрасте совсем не чувствовалась, иногда даже казалось, будто в Чонгуке было куда больше от взрослого, чем от его хёна, и, наверное, это было правильно – дополнять друг друга.
– Разбери пакеты, – младший отстранился, громко шлёпая Хосока и отпуская его из своих рук. За окном уже совсем стемнело, полумесяц как обычно скрывался за густой тучей, а звёзды-фонарики еле-еле сверкали. Впервые за долгое время донсён задвинул шторы, чтобы в их жилище не проникло лишних любопытных взглядов соседей из дома напротив, а старший принялся активно разбираться на кухне.
Покупок было не особенно много, потому что все они были куплены на заначку Чонгука – у него не осталось денег совсем, даже билеты, и те были куплены на деньги Хосока, буквально в один конец. Всё было рассчитано на их долгое и счастливое. В пакете с логотипом гипермаркета хён обнаружил три соевых консервы, пачку уценённого персикового сока, красную зажигалку, ленту презервативов, два томата и бутылёк смазки – вау, да парнишка на многое рассчитывал этой ночью. Ладно, это должно было случиться рано или поздно, просто старший думал, что спать они не будут ещё долгое время, потому что навязчивые мысли о том, что донсёну противно думать о нём в сексуальном плане, не отступали практически ни на секунду, хотя Чонгук уже раз тридцать успел показать обратное. Да и у Хосока очень давно ни с кем не было интимных связей: не хотелось ввиду озлобленности на собственное тело, плюсом на голову снегопадом рушились мысли о том, что ‘ну и что, что вы расстались, это всё равно измена’, и ничего не могло его переубедить. Чонгук неожиданно оказался позади, обнимая поперёк талии и укладывая подбородок на плечо хёна.
– М-м, ставлю всё своё консервное состояние на то, что ты уже успел накрутить себя, – пробормотал младший, и как всегда был прав; Хосок в его руках вздохнул, отпуская ленту с презервативами обратно в пакет и потирая переносицу, – Это ни-че-го не значит, я купил на всякий случай, потому что таких чудесных вещей у меня дома не водилось с момента твоего отъезда. Всё гораздо проще, чем ты себе придумал, – он потёрся холодным носом о его шею, после мягко целуя, прикрывая глаза и самозабвенно обхаживая шёлковую кожу. Старший прерывисто выдохнул, правой рукой хватаясь за затылок парнишки и не давая отодвинуться от себя, в то же время нервно прикусывая губу. Чонгук улыбнулся и покачал головой, – Ну-ну, малыш, тебе нужно подумать об этом чуть больше, чем несколько секунд, – Хосок громко сглотнул, чувствуя то, как донсён вывернулся из его хватки, – У нас впереди чудесный вечер с соком, которому осталось жить два дня, и фильмом, который, я надеюсь, ты нам обеспечил, – он подмигнул старшему и исчез в дверном проёме.
***
Было темно так, что двигаться можно было только наощупь, единственным источником света был экран компьютера, на котором уже давно бежали титры под весёлую музыку по чёрному экрану, а хён уже которую минуту не мог привести дыхание в норму, да ему и не шибко хотелось. Чонгук, красивый, смешной, обаятельный, а главное – в одних боксёрах, стягивал с него пуловер, целовал его горячие плечи, тянулся узловатыми пальцами туда, куда стоило, и куда – не очень. Он сжимал руками худую задницу, что-то самозабвенно шептал, и, господи, Хосок чувствовал его стояк: было неловко, как в первый раз, но разум упорно повторял ему – Чонгук тебя знает, он сделает всё так, как надо, не бойся. Одни только слова младшего сбивали весь настрой.
– Ты уверен? – это было совсем не в тему, особенно когда тебя уже облапали везде, где только смогли, и хён только гневно вздыхал на это, цепляясь за твёрдые плечи, скуля в самое ухо, отчего донсён чуть ли не вибрировал всем телом сразу, и это заводило покруче любого эротического видео или даже десятка таких, – Хё-ён, – простонал тот, стоило Хосоку поёрзать на его коленях, попутно целуя подбородок, линию челюсти, шею, ключицы, плечи – всё, что попадалось ему на пути. Только сейчас старший понимал то, как нуждался в этих прикосновениях, в неразборчивом ‘хосок, хосок, хосок-хё-ён’ и ‘боже, ты такой красивый, такой горячий, блять, блять, блять’. Самым приятным было знать то, что Чонгук ему не врал: это он знал хотя бы потому, что в первый раз, когда они оказались в одной постели, парнишка кончил почти без рук только от того, как хорошо выглядел его партнёр. Да, и у него не было причин врать – во время интима донсён в принципе плохо контролировал то, что говорил, иногда его слова смешивались в кучу непонятных звуков, и смешили старшего.
– Блять, Чонгук, – выдохнул хён, чувствуя то, как его задницу сжали ладони, залезшие под боксёры: младший обожал всякие пошлые глупости по типу шлепков, грязных словечек и стонов, мешающих спать всей округе – Хосок считал это ребячеством, но никогда не отказывал, только если они не были очень уставшими, или за стеной были их знакомые. Старший скорее был больше по части ленивого, не сильно подвижного и громкого секса – так всё ощущалось сильнее и ярче.
– Ты… – Чонгук подавился воздухом, но привлёк к себе внимание, – Как давно у тебя кто-то был? – наверное, этот вопрос стоило задать гораздо раньше, чтобы сейчас не было так неловко – хён мгновенно покраснел, в груди стало неприятно, и он отвёл глаза.
– Давно… – пробормотал парнишка, чувствуя то, как горячие ладони поползли вверх по его телу, сжимая мальчишескую талию и колючие рёбра. В этот момент донсён выдохнул: конечно, он почти не сомневался в том, что у старшего никого не было, но глупые ‘а что если’ и ‘а вдруг’ всё равно вертелись где-то рядом.
– Хорошо, – кивнув, Чонгук погладил выступающие лопатки и очертил изогнутый позвоночник. Непривычным было чувствовать столько впадин и выпуклых частей на теле старшего – рубцы и кости, но, успешно их игнорируя, он двигался аккуратно, стараясь не слишком сильно сжимать своего хёна. Хосок подставлял свою шею, негромко стонал и заново привыкал к происходящему. Прикосновения младшего, насколько хён помнил, совершенно не изменились, только, возможно, стали ещё более трепетными, даже слишком, потому что в голове уже мигало красным ‘сделай что-нибудь, пожалуйста, уже’.
Было видно то, как блестели глаза Хосока, как он кусал губы и хмурил брови, но в остальном донсён двигался наугад, и, даже когда хотел зажечь свет или хотя бы раздвинуть шторы, старший его остановил под предлогом ‘я стесняюсь’ – и не важно, что вы спите уже несколько лет, он всё ещё был только на пути к тому, чтобы принять свое тело, а на задворках сознания мечтательно висело ‘набрать вес обратно’. Длинными пальцами одной руки хён тянул парнишку за волосы на затылке, когда тот слишком сильно увлекался его плечами и грудью, а другой – вцепился в бедро. Смазку и презервативы никто, естественно, с кухни не забрал, чтобы не добавлять вечеру неловкости. У кровати стояли только две распечатанные консервы и вскрытый пакет сока. Общими усилиями было решено, что вставать будет Чонгук, и за те тридцать секунд, что его не было, старший уселся на кровати, похожий на очень худого кота – разведя согнутые ноги и оперевшись на ладони перед собой. Сердце тяжело билось в груди, щёки горели, и тело находилось в сильном напряжении, что сейчас было совсем не к месту. Его парень вернулся, вальяжно заходя в комнату и тряся лубрикантом перед собой, задорно улыбаясь Хосоку, который от этого движения не выдержал, издавая громкий смешок.
– Господи, какой кошмар, – старший зарылся лицом в руки, падая на спину и с неимоверным усилием разводя ноги в стороны. Чонгук приземлился как раз меж них, улыбаясь во все тридцать два и поглаживая хёна по бёдрам, груди и плечам.
– Ну, не скромничай, я-то знаю, каким ты можешь быть, – закусив губу, младший смотрел на закрытое лицо перед собой до того момента, как Хосок раздвинул указательный и средний пальцы, смотря через образовавшееся отверстие на него в ответ, – Тебе нечего стесняться, – заверил его тот, поглаживая мягкую кожу на внутренней части бедра.
– Только пообещай, что не будешь смотреть, – нахмурился хён, всё ещё ощущая то, как его тело сопротивлялось – так получалось из-за того, что за последний год его разум по несколько раз на дню напоминал ему о произошедшем, превращал секс в что-то между ‘игрушкой дьявола’ и ‘самое ужасное, что может произойти с человеком’. Отвыкнув от того, что кто-то видел его нагим, сложно было вжиться в роль распущенного, бесстыдного Хосока из прошлого: сейчас всё было совсем по-другому, его тело ощущалось иным образом, и отношение к этому самому телу изменилось тоже.
– Чего я там не видел? – удивился Чонгук, как бы ненароком медленно стягивая со своего парня боксёры, ощущая ладонями то, как напрягались мышцы того с каждым новым движением, – Боже, Сок-а, я был там не только руками, – на это старший взвизгнул и толкнул его стопой в бедро.
– Замолчи, просто замолчи, – хён качал головой, ощущая то, как краснело всё его лицо. Младший вздохнул, целуя яремную ямку и принимаясь опускаться ниже с поцелуями – обычно это работало, и тот расслаблялся, на что и понадеялся донсён. Он не помнил, чтобы у них была такая проблема, как стеснение: Хосок всегда был привлекательным, более того – горячим, открытым и довольно популярным, так что секс у них был частым явлением, и ни разу Чонгуку не приходилось убеждать старшего в том, что он красивый, правильный, сексуальный, потому опыта набраться он не успел, но сейчас определённо навёрстывал, потому что парнишка, отлепив руки от своего лица, схватился за его плечи, тяжело дыша.
– Всё хорошо, – как глупый, повторял младший, поглаживая гладкую кожу на ногах и закидывая их себе на плечи – Хосок мгновенно напрягся всем телом, Чонгук зашуршал полиэтиленом, отрывая облепленный им лубрикант и вскрывая тюбик, – М-м-м, она воняет просто ужасно, – констатировал он, выдавливая себе на пальцы как можно больше, чтобы для его хёна всё произошло безболезненнее настолько, насколько это было возможно.
– Отлично, моя задница будет вонять, – нервно усмехнулся старший, вслушиваясь в склизкие звуки, которые издавали пальцы донсёна, который разогревал смазку, попутно надрачивая вставший член Хосока, беря его в рот и чувствуя то, как мгновенно приподнялись бёдра хёна. Отсасывать и растягивать одновременно было не самой лёгкой задачей, но Чонгуку это показалось решением лучше, чем просто двадцать минут знать, что его парню некомфортно, и пытаться успокоить его словами.
Парнишка очень старался быть аккуратным, волосы прилипли ко лбу, мышцы на руках ныли, а глаза болели оттого, что он глядел на лицо старшего, чтобы хоть как-то по эмоциям понять, как лучше действовать. Хосок лежал с закрытыми глазами, будто на кушетке у врача, но дышал определённо быстрее и тяжелее, чем ранее, руками он собирал простыни, щёки оставались красными. В нём было максимально узко, и, спустя время, всё для него казалось иным: чувствительность поднялась, а эластичность мышц понизилась. Чонгук возился минут десять до того, как старший, наконец, позволил себе протяжно стонать, когда его простата оказалась затронутой, и парнишка выдохнул, выпуская член изо рта и отмечая для себя первую победу. Дальше дела пошли оптимистичней, со вторым и третьим пальцами хён чуть больше расслабился, прислушался к своим ощущениям и раскрыл глаза, что заставило младшего улыбнуться и подняться к нему выше, крепко целуя в губы и чувствуя руки на своих щеках – Хосок ему доверился, начал гладить спину, шептать что-то и практически перестал стесняться хлюпающих звуков ниже пояса.
– М-м, я готов, – пробормотал тот, чувствуя то, что от возбуждения смазка скользила по его животу, он и сам весь вспотел, волосы наэлектризовались о подушку. Чонгук в каком-то только ему ясном порыве носом потёрся о висок старшего, исцеловывая линию скул и тяжело дыша в самое ухо, будто огромный любвеобильный пёс. На самом деле, сам парнишка считал, что хёну требовалось чуть больше подготовки, потому разводил пальцы, растягивая Хосока, чувствуя то, как сильно под его грудью билось чужое сердце, – Кукки, – тонкими пальцами старший повернул лицо младшего на себя, и они встретились взглядами: внутри тут же вспыхнуло что-то, улыбка растянулась на аккуратных губах хёна, – Всё нормально, – теперь успокаивал он, – Я скажу, если что-то будет не так, – Чонгук таким словам не верил, потому что его парень был ещё тем терпилой, потому мгновенно нахмурился, не отступая, – Обещаю, – и, закрыв глаза, потёрся своим носом о чужой.
Тут же погрузившись в абсолютную темноту – ноутбук окончательно погас, они двигались только наощупь: младший вынул три пальца, и Хосок нащупал справа от себя пластиковый квадратик, дрожащими руками вскрывая его и вслушиваясь в звуки, чтобы найти Чонгука, который запутался в своих боксёрах, нервно посмеиваясь – сейчас обоим было немного страшно.
– Иди ко мне, – передразнил его старший, нащупывая сначала плечо, после опускаясь рукой вниз, доходя до бедра и обхватывая член рукой, второй – натягивая презерватив, донсён тяжело выдохнул, дожидаясь, пока его парень раскатает латекс, и притягивая того к себе за щёки, целуя со всем спектром чувств, которые сейчас ощущал: нежность, желание, волнение, принятие. Хосок пытался выровнять дыхание, ложась на бок и только посредством звуков понимая, что младший лёг позади него, широкой ладонью мягко поглаживая бедро и неожиданно его шлёпая, на что хён резко выдохнул, левой рукой успокаивающе поглаживая себя по груди и не веря тому, как колотилось его сердце.
– Всё хорошо, – Чонгук шептал, с необычайным остервенением целуя затылок, правой рукой, испачканной в смазке, сжимая ягодицу, левой – направляя себя. У Хосока было чёткое ощущение того, что он переживал свой первый раз заново, потому что так же, как и тогда, зажмурился, всем своим нутром прислушиваясь к внутренним ощущениям. Сжав старшего в своих объятиях и тяжело дыша, донсён вошёл до конца и тут же, как мальчишка, подавился воздухом, если вжимаясь в макушку напротив.
– Блять, – простонал хён, вздрагивая всем телом, которое резко вспомнило ‘правильные’ ощущения: на ногах поджались пальчики, в животе скрутило, а дыхание участилось. Почувствовав, что парень расслабился, Чонгук сделал пробный толчок, сопротивляясь всем своим существом, чтобы не продолжить двигаться, и тут же услышал протяжный стон. Хосок сплёл свои пальцы с пальцами младшего, которые лежали у него на бедре, как бы давая зелёный свет – некоторый дискомфорт всё ещё присутствовал, но он точно знал, что это вскоре отступит на второй план.
– Ты как? – не унимался донсён, слишком сильно переживая о том, что что-то могло пойти не так, на что старший, откинув голову ему на плечо, прошипел ‘мы трахаемся или играем в скраббл?’, максимально прижимаясь к нему задницей. Чонгук выдохнул, улыбаясь, и начал двигаться – не быстро, в размеренном темпе, вспоминая то, как нужно было это делать правильно с Хосоком. Мысль о том, что он мог кончить в любую секунду (отсутствие секса очень сильно на нём сказывалось), не отступала, и потому парнишка вцепился зубами в подставленное ему плечо, стараясь концентрироваться по большей части не на ощущениях, которые, кстати, были просто восхитительными, а на том, какие звуки издавал старший, какая на ощупь была его кожа и то, как быстро он дышал ему на ухо.
Как чудесно было наконец сделать то, о чём хён переживал достаточно долгое время – то, что это вообще произошло, и позади него был Чонгук, настоящий, не кто-то другой, грела душу сильнее всего. Хосок старался прикрыть большую часть своего тела рядом лежащим одеялом, но, как только младший просёк это, тут же подхватил его под бёдра и стащил с той части кровати, на которой они находились. Было крайне влом менять позу – тем более, вряд ли кто-то из них продержался бы больше, чем двадцать минут, но донсён подумал, что ему не очень нравилось не видеть лица своего парня, потому сел к стене, облепленной перьевыми подушками и помог старшему, который на это недовольно простонал, взобраться к себе на колени.
– Ты это специально, да? – нахмурился Хосок, кидая взгляд на член Чонгука, который смачно прилип к его животу. Между ними повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Глаза, привыкшие к темноте, уже довольно хорошо различали силуэты и лица, отблески пота на телах. На вопрос младший поиграл бровями, хлопая по своим ляжкам, будто подзывая кота, и хён просто закатил глаза, вздыхая и, помогая себе рукой, садясь на бёдра к парнишке с громким шлепком.
Было немного неловко смотреть в глаза Чонгуку, который смотрел на него с ухмылкой, любуясь и водя руками по всему, до чего только дотягивался: не сильно широкие плечи, грудь, впалый живот, худые бока и узкие бёдра. Хосок опирался на плечи младшего, чтобы помогать себе двигаться, и, краснея, наклонялся, чтобы тот его целовал. Как же было приятно чувствовать внимание к себе, ощущать себя любимым и любить в ответ, сердце бешено билось внутри от происходящего, а на ногах поджимались пальцы от того, как хорошо ему было.
– Малыш, – донсён прошептал губы в губы, – Я скоро, – и прижал парня к себе сильнее, рукой начиная надрачивать ему.
– М-м, не лучший секс в моей жизни, конечно, но спасибо и на этом, – Хосок пытался шутить, на каждом слове сбиваясь на стон и чувствуя то, как затекали руки и ныли бёдра – учитывая то, что за прошедший год физическая активность у него была практически нулевая, это не было удивительным, но у них с Чонгуком ещё было очень много времени, чтобы это изменить. Младший ругался ему на ухо, при этом целуя шею и скулы, хён скулил, чувствуя то, что ему оставалось совсем немного.
В комнате был настолько спёртый и влажный воздух, что его можно было потрогать руками. Фоном шумел процессор ноутбука. На коленях у старшего немного стёрлась кожа от трения о неприятные, бумажные простыни. Донсён кончил первым, не сдерживаясь и со всей силы сжимая бёдра Хосока в руках, насаживая его на себя до конца и ощущая то, как было горячо, хорошо, ярко сейчас: плохо себя контролируя, он впился зубами в худое плечо, немного пугая парня. Старшему это было так знакомо, что на глаза невольно навернулись слёзы – по большей части от наступающего оргазма, но всё же; он помогал себе рукой, потому что Чонгук совсем провалился в какую-то прострацию, и очнулся только тогда, когда хён забрызгал их животы, а его финальный стон перешёл в хныканье. Хосок крепко обнял его, начиная тихо плакать – для парнишки это не было сюрпризом, его парень нередко плакал после секса, таким образом он выпускал пар и накопившиеся эмоции, потому донсён, отцепившись от его плеча и бёдер, поместил того в свои объятия, поглаживая по костлявой спине.
– Ну же, тихо, всё хорошо, – приговаривал Чонгук, улыбаясь – сколько раз ему приходилось за день произносить это самое ‘всё хорошо’, и сколько раз оно, как по волшебству, вселяло внутри старшего вполне реальное осознание того, что так и было. Голое плечо стало мокрым, хён всё ещё шмыгал носом, чувствуя то, как ему стало в разы легче: так было с каждым новым днём, который он проводил вместе с парнишкой. Тот не переставал гладить его по острым плечам, что-то нашёптывал утешительное и приятное, и за это Хосок был ему благодарен.
– Люблю тебя, – он отстранился, ладонью утирая нос и по-детски целуя Чонгука в губы – поцелуй получился солёный, но оттого не менее прекрасный.
– И я тебя люблю, – некоторое время они ещё сидели в тёплой тишине, но потом старший поднялся за сигаретами, а донсён – чтобы открыть скрипящее окно, вместе с чистым воздухом из которого полился свет. Голые, парни стояли посреди комнаты, пока Хосок подкуривал сигарету, держа её меж зубов и откидывая мокрые волосы со лба, младший ахнул, – Пиздец.
– Что? – выгнул бровь хён, передавая пачку и зажигалку, Чонгук указательным пальцем обвёл местечко меж шеей и плечом, где находился большой, налившийся отпечаток зубов.
– Синяк долго сходить будет, – констатировал он, когда старший громко цокнул, выдыхая густой дым и нажимая на отметину, от этого движения по телу полилась лёгкая ноющая боль. Посмотрев на донсёна с осуждением, он подошёл ближе, рассматривая картину за окном: масляное ночное небо с акриловой луной, заснувший дом напротив с тремя горящими окнами, едва колыхающиеся от тёплого ветра деревья. На его бедро легла ладонь. На самом деле Хосок совсем не злился – он очень скучал по укусам этого парнишки, любил их всем своим небольшим сердцем и душой.
Хён положил голову на плечо Чонгуку, затягиваясь и чувствуя себя в безопасности. Казалось, с лёгкостью его мысль могла перейти в голову партнёру, и обратно, настолько сильной казалась связь между ними. Так они и стояли у окна: счастливые, настоящие, влюблённые.
***
Последние вещи были собраны уже впопыхах, их поезд должен был быть рано утром, и, несмотря на то, что оба парня были любителями поспать до обеда, встали чуть ли не без будильника – волнение подгоняло и не давало нормально уснуть. Небо было совсем ещё тёмное и светлело только на горизонте голубыми разводами. Хосок с вечера оповестил Тэхёна, Сокджина и Юнги о том, что они с донсёном отчаливали в шесть утра, и совместно было принято решение проводить их в дальний путь.
Вставая рано, будь то на работу или учёбу, Чонгук выглядел очень мягко и потрёпанно – старшему всегда в такие моменты хотелось к нему жаться, греться о него, потому что парнишка был той ещё батареей, но сейчас было совсем не до этого. Сам хён уже натягивал на бёдра синие джинсы, решая остаться в той футболке, в которой спал, и мельком осматривал полки и углы в поисках того, что они могли забыть: а с учётом того, что вчера парни поняли то, что чуть не оставили зарядник от ноутбука и половину нижнего белья, чуйка обострилась. Младший лениво чистил зубы в ванной – один глаз у него ещё плохо открывался, на толстовке красовались два жирных пятна. Понимая, что на всё про всё у них оставалось от силы минут сорок, учитывая поездку до вокзала, Чонгук вынес все сумки и рюкзаки в коридор, скользя взглядом по взлохмаченному Хосоку, который панически дёргался из стороны в сторону до тех пор, пока донсён не притянул его к себе, обнимая обеими руками и целуя в макушку – старший тяжело выдохнул, потираясь покрасневшей щекой о грудь парнишки.
– Не могу поверить, что это происходит в самом деле, – пробормотал он, чувствуя то, как на его спине выводились узоры. Чонгук кивнул, подтверждая, но в душе возразил: ‘А я могу, мне всегда было понятно, что именно так всё и будет, так должно было быть изначально. Нам удалось обмануть историю’. Так он думал тогда. Выпутавшись из объятий, хён отошёл в уборную, запирая за собой дверь и тут же сжимая своё лицо перед зеркалом, он распахнул навесной шкафчик, ловко просачиваясь ладошкой за тюбики с зубной пастой, пену для бритья и прочую лабуду, нащупывая небольшой картонный прямоугольничек, нервно улыбаясь самому себе и просовывая его в передний карман джинс.
В такси они ехали в тишине: Хосок прижался к младшему, закусывая губу и рассматривая стремительно меняющийся пейзаж за окном. Сердце в груди билось, как бешеное, пальцы не слушались и дрожали, тело морозило, успокаивало только то, что донсён нашёптывал что-то ему в макушку, а в салоне играла спокойная, старая музыка. Жизнь, казалось, наконец пошла своим, правильным чередом, но в голове будто что-то зудело, как назойливая муха, мешая насладиться моментом. И он знал, что это было.
На перроне уже ждал Юнги, куривший крепкую сигарету и вальяжно вышагивающий вдоль: в затёртых джинсах и пальто по колени, он выглядел забавно. Явно, хён пришёл первым, потому что остальных ещё не было видно, и Хосок тут же подлетел к нему с объятиями. Мин тепло улыбнулся, обнимая того в ответ и рассматривая Чонгука, стоявшего за плечом, который учтиво ему кивнул – у них никогда не были особенно хорошие отношения, скорее просто уважительные, на уровне вытянутой руки.
– Хён, – выдохнул парнишка, отпуская его из своих рук и рассматривая лицо напротив: оно не выражало каких-то определённых эмоций, как и всегда, – Я рад, что ты пришёл нас проводить, – в голосе Хосока скрипела неуверенность и нервозность, которую он пытался шлейфовать широкой улыбкой – Мину это было прекрасно видно, но старший лишь тактично промолчал об этом.
– Куда бы я делся, – пожав плечами, он бросил окурок на асфальт, затушив его носком ботинка. Юнги чувствовал то, что должен был дать какое-то напутствие своему донсёну, но неопределённый барьер мешал это сделать, потому он просто заносчиво поправил тому смятые волосы и похлопал по плечу.
Сокджин с Тэхёном появились через минут пять: они шли очень неловко бок о бок, будто первоклашки держась за руки, и от этого у Хосока внутри сжалось сердце – может, кто-то сверху действительно его услышал? Хён шёл с приподнятым подбородком и ленивой улыбкой на лице: на нём идеально сидели синие брюки с прямой стрелкой, из-за которой они, вероятно, и опоздали, лёгкая, тёмно-зелёная блузка из полиэстера в жёлтый горошек была заправлена за пояс, и чёрное, самое любимое его пальто, висело на плечах, сочетаясь с такими же лаковыми туфлями на ногах. Младший рядом с ним выглядел гораздо скромнее: голубой пуловер, тёмные джинсы, заношенные ботинки и пуховик до коленей – взгляд его выдавал, тот немного волновался, движения были деревянными, в голове вертелось: ‘Так вот, как всё кончается? Вау, это больно’. Хосок улыбался им, пока Чонгук, будто почуяв какую-то опасность, прильнул к нему, обнимая рукой, свободной от сумки, за талию.
– Привет, – выдохнул Чон, бегая взглядом по лицам – они не были счастливыми, нет, едва ли кто-то из них был по-настоящему счастлив: пройдя через столько дерьма, сложно было оставаться собой, все они, словно старые фарфоровые куколки, были со своими трещинами, отломанными частями тел и потрёпанными, пыльными платьями, но это лишь показывало, что они были настоящими.
– Привет, Хосок-а, – Сокджин улыбнулся, отпуская руку спутника и подходя к донсёну, чтобы подарить тому объятия, в которые вклинился и Чонгук. Поезд уже прибыл, но у них оставалось минут десять до того, как он должен был тронуться: пока младший проверял наличие билетов в своём рюкзаке, Тэхён обнял его парня.
Больнее всего было видеть все эти счастливые взгляды с оттенком боли: когда они увидятся в следующий раз? Увидятся ли вообще? Никто этого не знал, и сейчас не хотелось загадывать, потому что начиналась новая, не запачканная в чернилах, страница жизни, и все были настроены прожить её правильно, научившись на своих ошибках. Все ли?
Юнги, наконец решившись, выставил свою квартиру на продажу, и уже просматривал билеты на самолёт в Сеул. Ему не было страшно – наверное, из всех в этой истории, он был самым смелым и самым забытым. Жаль было только оттого, что все они начали разъезжаться: было очевидно, что это рано или поздно произойдёт, но тяжёлая грусть грузным камнем давила на грудь – ничего не будет прежним.
Сокджин затеял косметический ремонт в своей кафешке, и, для того, чтобы на это появились деньги, решил сдавать квартиру, переехав к Тэхёну, который ещё не до конца, очень осторожно, но подумывал уволиться с работы, которая его угнетала, и наконец пойти туда, где понадобилось бы его образование.
– Я буду скучать по вам, мне больно уже сейчас, – Хосока пробило на слёзы, которые он вытирал платочком, который завалялся в его пуховике, Чонгук все так же поддерживающе стоял рядом: его, если честно, не сильно заботила судьба хёнов, приоритет стоял на собственном будущем, которое так ярко сияло впереди, спустя долгое время беспросветной мглы, – Знаете, я буду ждать ваших звонков, сообщений, чего угодно, только не пропадайте, – причитал он.
– О-о, перестань, – Юнги хлопал его по плечу, Тэхён по-прежнему стоял как замороженный, но изредка принимал попытки улыбнуться.
– У вас всё будет хорошо, я точно знаю, – уши Хосока покраснели, и он зарылся лицом у ладони, – Приезжайте в гости, – как-то отдалённо бормотал парнишка. Казалось, что именно сейчас всё было на своих местах, они стояли своей небольшой семьёй, и то, что происходило, было правильным, и очень нужным.
Ребята прощались тяжело, долго не могли прервать объятия, даже когда объявили последнее предупреждение о посадке. Сокджин расплакался тоже, обещая высылать им почтой свою выпечку. Тэхён крепко прижал к себе старшего, будто бы боясь, что и он сейчас запрыгнет в поезд и уедет. В последний раз обняв Чонгука, который, попрощавшись с хёнами, пошёл загружать вещи в купе, Мин дёрнул Хосока за рукав, тихо шепча на ухо: ‘Я вижу, что что-то не так, если ты задумал очередную херню, я тебя просто убью. Не смей даже сомневаться в своей везучести и счастье. Благословляю’. Донсён смотрел на него долго, протяжно, вкладывая в этот взгляд больше, чем мог бы в слова, и обернулся только тогда, когда его парень начал кричать ему – посадка заканчивалась. Уже будучи в купе, они махали друзьям в запачканное окно до тех пор, пока те совсем не пропали из поля зрения, и поезд не ускорился.
– Всё будет хорошо, – Чонгук прижимал к себе старшего, целовал его в макушку, пока остальные люди вокруг них раскладывали свои вещи по полкам, вытаскивали матрасы и гремели кружками. В груди поселилось воодушевлённое чувство – они наконец это сделали, они смогли. Хосок был как в воду опущенный, у него болело сердце, и потому несколько часов он провёл просто за чтением, сидя в углу, у окна, с донсёном, который уложил голову ему на колени. Парнишка включил музыку, засунув в уши наушники, и просто прикрыл глаза, чувствуя, что заснёт через минут десять: поездки всегда усыпляли его.
Долгое время старший разглядывал всё, что летело за окном: посёлки городского типа, чащи из деревьев, горы и подтаявшие сугробы. Муха в голове с каждой секундой жужжала всё громче и громче, непонятное волнение вздувало его грудную клетку, а сознание будто обрывалось – шипело, теряло картинку перед глазами, и ничего не помогало. Хосок старался медленно пить воду, делать дыхательные упражнения и отвлекаться (Чонгука будить совсем не хотелось). В какой-то момент он решил отойти в уборную, чтобы умыться. Донсён сонно выпустил его, перекладываясь на подушку и продолжая блуждать в царстве морфея. Он проспал около двух часов до того момента, как его разбудил гул в их вагоне: открыв один глаз, парнишка обнаружил столпившихся людей и только через пару мгновений понял, что старшего не было рядом, и в груди заныло.
– Извините, что происходит? – поинтересовался Чонгук у пожилой женщины, стоявшей рядом с его купе. Та резко обернулась на него, на её лице было несколько эмоций – недоумение и злость.
– Кто-то заперся в туалете, мы уже около получаса пытаемся вскрыть дверь, – после этих слов, казалось, его сердце остановилось, перестало перекачивать кровь по организму, и пустило жгучую боль по всему телу. Донсён сразу же начал пробиваться сквозь что-то обсуждающих людей, ему казалось, что в любой момент он мог опоздать, или уже сделал это.
– Там мой парень, – не выдержав, Чонгук всхлипнул, когда его попытался задержать контролёр, и тот покачал головой, пропуская парнишку. Беспрерывно колотив руками в дверь, выкрикивая имя хёна, он не мог успокоиться до тех пор, пока дверь не сняли с петель.
Первее того, как взгляд встретился с картиной перед ним, из горла вышел истошный, протяжный крик разбитого человека. Тишина звенела вокруг, сжимала черепную коробку, кто-то охал и причитал, по вагону пошёл громкий гул. Чон упал на пол, ощущая то, как горячие слёзы покатились по его щекам, он всё ещё кричал – кричал так громко, как только позволяло его горло, руки дрожали, когда парень подполз к лежащему посреди железного узкого помещения Хосока. Хосока в огромной луже уже заветренной, сильно пахнущей металлом, крови: на обоих запястьях красовались две глубокие раны вдоль. На пожелтевшей от старости раковине были несколько отпечатков от ладоней: видимо, он цеплялся за жизнь инстинктивно; в ней же и лежала прямоугольная сине-красная упаковка с вытащенными оттуда серыми лезвиями, пара из которых ещё была в наполовину прозрачной белой упаковке.
– Нет, нет, нет, нет, нет, – Чонгук не переставал плакать, истерично шептать и бить старшего по щекам, не боясь запачкать свои штаны в багровой крови, которой, казалось, обливалось всё, и всё ею пахло, – Хосок! Хён! – звал его парнишка, убирал с его лица волосы дрожащими руками. Земля исчезла из-под ног, разум, пытавшийся его защитить, блокировал всю ту картину, которая была вокруг, кроме лица напротив, – Ты не мог так поступить, – было сложно дышать от пласта боли, свалившегося на его грудь. Донсён, весь перепачканный, оттягивал кожу на своём лице, тянул себя за волосы. Лицо Хосока: фарфоровое, аккуратное, совсем не выглядело так, будто парень был мёртвым, скорее он просто заснул на несколько часов, ведь они так рано встали. Просто немного устал. Просто его нужно было разбудить. Ничего страшного не случилось.
Истошные крики младшего напугали всех людей в вагоне, его пытались оттащить от тела добровольцы, желавшие помочь. Медсестра пробивалась сквозь толпу, но в ней уже, увы, не было толку. Хосок уже слишком крепко спал.
