кит изнутри не такой уж синий

В детстве мы мечтали о волшебных часах, которые помогали бы путешествовать во времени. Благодаря им мы могли бы вернуться в прошлое и, учтя свои ошибки, исправить всё, сделать, как надо, тем самым изменив будущее. Могли бы переместиться в будущее, чтобы быть подготовленными ко всем подаркам судьбы. Спустя десяток лет снова возвращаешься к детским мечтам, сейчас они уже не такие глупые. Сейчас они необходимы, и если я получил бы такие часы, я бы мог вернуть всё то детское счастье, которое было отнято глупой ошибкой. Ошибка заключается в невнимательности. Если бы водитель машины, в которой ехал я и моя семья, вовремя заметил неожиданно выруливший из-за поворота грузовик. Если бы водитель грузовика не поехал бы на красный. Слишком много «если», которые совершенно не меняют случившегося. Игральная кость моей жизни упала на одну из граней. До сих пор стоит в ушах скрип тормозов, визг матери, до сих пор чувствую, как страх неизбежного сжимает сердце. Закрываю глаза, и на кончиках пальцев пробегают искры, возобновляется физическая боль. От потрясения большинство людей не помнят страшные моменты своей жизни в мельчайших подробностях. Я искренне завидую им. Лучше бы я забыл навсегда это. Лучше бы забыл, как сестра, поджав колени и зажмурившись, с бешеной силой сжимала мою руку до побеления костяшек. Я хочу всё забыть, словно этого и не было. После долгой и муторной суматохи с документами, кружения вокруг нас множества людей разнообразных профессий. Врачи обрабатывали раны и ссадины, которые жгли руки и щёки, но сердце жгло больнее. Психологи безуспешно вытягивали слова: «Поговорите с нами, вам станет легче», — ласково обращались женщины. Мы выжили. Но какой ценой? Шёпоток, опоясывающий наши уши, всё твердил: «Это чудо!» Но никакое это не чудо, это… Теперь — мы две души, одни живые в застывшем мире образов. Всё почернело, нависло тучей над головами, давит на макушки. Возьми, пожалуйста, мою ладонь. Не выпускай её. Я хочу чувствовать тепло, я не могу справиться, я кричу, мам, пап, мне страшно!

***

Сестра ни на секунду не выпускала мою ладонь, а при посторонней попытке отцепить её от меня, она со злобным стоном и слезами хваталась еще крепче за мою рубашку. Я её крепко обнимал за плечи и делал малый шаг назад, уводя её за собой. Нас заставляли сесть в машину, но ни я, ни Алёна, делать это не хотели. Спустя около полутора часа уговоров и мольбы, я двинулся в сторону этого монстра. Захлопнув за нами дверцу, все дружно с облегчением выдохнули, потёрли лбы и переносицу, разошлись по своим местам. На водительское сидение грузно приземлился грубый мужчина, от которого за версту несёт табаком, рядом присела женщина, высокомерно задрав нос. В машине, особенно с повышенной звукоизоляцией, Алёна часто засыпала. Сейчас она спала на моей груди, как под крылом, я обнимал её, поддерживая локти. Машина плавно остановилась, женщина окинула нас презрительным взглядом через зеркало заднего вида и пролепетала:  — Теперь вы будете жить здесь. Не вздумайте глупить. Я двинулся, Алёна встрепенулась и оглядывалась по сторонам, распознавая место, где мы находились. Ещё одна наштукатуренная леди встретила нас на пороге и увела за собой в глубь серого и мрачного здания с чахлым парком вокруг. Деревья только пробуждались от зимней спячки, они выглядели печальными и измученными. Чем-то напоминали нас. В коридорах проходили мимо нас пары-тройки групп, о чём-то бурно беседовавшие. При виде нас они резко затихали, толкали в бок друзей-подружек и кивали в наши стороны. Кто-то кидал брезгливые грязные слова: «салаги». Алёна не обращала ни на что внимания, она исследовала пол и свои ноги. Но я вертел головой, подмечая каждую незаметную мелочь, наблюдал за людьми, окружавших в данный момент нас. Но всё это мне жутко не нравилось. На время пребывания в детском доме, мы договорились держаться друг друга, ни с кем не заводить общения, тем более дружбы. Так проще и безопаснее: ты никого не трогаешь — никто не трогает тебя. Как брат, я обязан защищать свою сестру, единственного родного человека, который у меня остался. Я нужен ей. Мы всю, пусть и короткую жизнь были вместе, мы вместе играли, делили конфеты поровну, защищали друг друга от страшных пауков. Мы знали все секреты друг друга, когда даже родители о них не догадывались. Но несмотря на то, что росли бок о бок, мы были разными: внешность, привычки, характер, увлечения, мнение, мировоззрение — всё. Но душа одна на двоих. Мы были расселены по разным корпусам. Меня отправили в крыло для мужской половины, Алёну отправили к девушкам. Но не смотря на это обстоятельство, каждое утро и вечер мы проводили вместе. После отбоя садились на широкий и низкий деревянный подоконник с обшарпанной голубой краской, как раз напротив поста охранника. Грузный, весьма пожилой дяденька с пышными усами, постоянно что-то писал и не обращал на нас внимания. У него в столе мы оставляли телефоны, чтобы их не отобрали утром. Он делился со мной сигаретами, хотя я не люблю курить, но иногда руки сами тянулись к ним. Мутный дым успокаивает, расслабляет, уносит лишние мысли из головы. Алёна сидела напротив, не курила, посматривала на тёмный и печальный ночной сад за окном. Алёна подняла на меня бездонные голубые очи: — Не подавай виду. Ты такой, как все. — Одними лишь губами произнесла она. Но таким, как они, я быть не хочу. Не хочу быть грубым, безответственным, озлобленным, — животным одним словом. Сестра, и только сестра, знала о моём секрете. В классе 9-м — 10-м, у меня впервые были настоящие серьёзные отношения. Полтора года счастья, полтора года я купал свои уши в матах в свой адрес. Люди — звери, которые не могут принять одну простую истину: один человек любит другого. Но на это никто не обращает внимание, им важно то, что человек имеет какие-либо отношения, помимо дружбы, с человеком своего же пола. Аморализм, маразм, извращённость, грех! Как будто в детских домах цветут сады благополучия, а все поголовно цитируют библию. Его родители выступили резко против меня, поэтому перевели в другую школу в другом городе. Подальше от меня. Симпатичный, статный, но молчаливый и скромный; тёмные волосы, зелёные глаза, тонкие губы — идеал для меня, и я любил его. Но о чувствах ко мне он никогда не говорил. Материя вокруг рассыпалась в пыль, после того, как я узнал о переезде. Он сам сказал мне об этом, когда я привычно попытался, встав на носочки, чмокнуть его в щёку при встрече у ворот школы. Он дёрнулся от меня и отошёл на шаг. — Теперь нас нет. Забудь всё что было, тут ты не виноват. Ножом по печени. Ни одно расставание не было таким горьким и болезненным. Поэтому я не люблю говорить о прошедших отношениях, о непрошедшей любви. Но со временем она перерастает в привязанность, сейчас уже одиночество. В этот, можно сказать, переломный момент поддерживала только Алёна. Она просто брала мою ладонь и подносила её к своей тёплой щеке. И это всё, даже больше, что мне нужно было. Теперь ей нужен я. Алёна морально слабее, пусть и не меня, любого. Она добрее, доверчивее. Такую заклюют «коршуны» в первую очередь в этом жутком месте; месте, где никто не знает о правилах приличия, личных границах, собственном мнении и ответственности за себя или ближнего слабее его. — У тебя дурацкая привычка озираться вокруг. Ты огребёшь, если тебя заметят в тот момент, когда твои глаза будут прожигать дырку в каком-нибудь симпатичном парне. Действительно, таких, как я, здесь не любят. На том подоконнике мы могли сидеть еще вечность, болтать о всяком грядущем, но никогда не упоминали ту аварию, которая так лихо крутанула волчок жизни. Под полночь мы расходились по койкам, а иногда засыпали в обнимку на том же подоконнике. Рано утром нас будил охранник и, пока нас не наругали, прощались.

***

Стандартный распорядок дня: ранний подъём, завтрак (столовский завтрак «от тёти Паши»), школа, уроки, такой же ранний отбой. Именно сегодня нас определят в школу, первый урок в новом классе, новые лица, новые ощущения. Не думаю, что они будут приятными… Но удача обошла нас стороной. Меня отправили в одну школу, Алёну в другую. Я пытался что-либо возразить, но женщина повысила голос и отмахнулась от нас:  — Мест нет! Будете в разных школах. Идите! После того, как мы вышли из кабинета, Алёна обняла меня со словами: «береги себя». Теперь каждый был сам за себя. В школе я не мог никак следить за Алёной, что меня очень тревожило и заставляло моё воспалённое сознание выдумывать всякие ужасы, которые могли бы произойти с сестрой в моё отсутствия. Мы договорились созваниваться на переменах, но и этого мне было недостаточно, потому что я слышал всего один ответ на все мои вопросы о том, что происходит с ней: «не беспокойся — всё хорошо». А беспокоиться я начинал ещё больше. Алёна была успешней в плане общения с окружающими людьми. Но не я. После тех, окончившихся весьма печальных отношений, мне стало всё трудней и сложней находить общий язык с потенциальными «друзьями». Все мои чувства, эмоции, ощущения я скрыл глубоко в себе и дал сам себе слово, что привязываться к людям я больше не стану. Алёну я проводил до остановки школьного автобуса, который должен был отвезти её прямо до школы. Это радовало, потому что по дороге от «дома» до школы, с ней ничего не должно произойти. Она украдкой чмокнула меня в щёку и порхнула с места в автобус, сев во внутрь, она помахала мне в окно. Мне же нужно было добираться пешком. Думаю, даже в новой школе неприятности меня не оставят. Я познакомился с новой классной руководительницей, довольно молодой и бодрой, опрятной, средних лет — Марьей Антоновной. Она выдала мне лист с расписанием, списком учебников, учителей и предметов с номерами кабинетов, даже проводила на первый урок. Гул, стоящий в классе, стих, как только зашла классная, а когда зашёл за ней я, весь кабинет погрузился в мертвую тишину. Марья Антоновна обратилась сначала к преподавателю, а затем к всему классу, который уже раздел-одел меня с ног до головы глазами. После пламенной речи классной, а-ля «прошу-любить-и-жаловать», посыпались, как бусы, смешки и язвительный шепоток не только среди одноклассников, но и по моей спине, заставив пробежать мурашками по спине. Не уверен, что мой приход понравился поголовно всем, но девочки видно мной заинтересовались, стреляя накрашенными глазками и наматывая на пальчик то жвачку, то локон волос. Я остался один на один с этим стадом. После того, как Марья Антоновна вышла, класс снова начал что-то бурно обсуждать, я даже догадываюсь что; воспользовавшись суматохой я быстро прошёл на свободное место у окна. Как настоящий изгой общества буду сидеть и считать оставшиеся листья на весенних деревьях. На моё плечо падает тяжёлая ладонь: — Здесь свободно? — рядом стоял запоздавший парень, вошедший после звонка. — Новенький? — он не дождавшись моего согласия закинул сумку на парту и доставал тетрадь.  — Новенький, — подтвердил я.  — Как зовут тебя?  — Максим. Я даже не интересовался его именем, для меня эта информация была бесполезна. Я ни с кем не хочу общаться. Но видя, что я не собираюсь спрашивать его имя, он представился сам: — Глеб, — он протянул в мою сторону правую руку. Я пожал её ради приличия. Парень был наружностью приятен: растрепанные тёмные волосы, острый разрез глаз, низкий голос. Он на протяжении всего урока пытался завести какой-нибудь диалог, разузнать откуда я, кто я, зачем, да почему. Но видя, что собеседник из меня так себе, быстро замолк. Рядом с ним так непривычно, неуютно. Я побаивался его. Странно, что именно он сел со мною рядом и заговорил. На следующем и последующих уроках, он сидел со мной, так же беспечно болтая, а на перемене общался с друзьями. Однажды я застал его изучающий взгляд, устремлённый на меня искоса, а его закусанная нижняя губа острым клыком наводила ненормальные мысли. Как только я повернулся, он резко дёрнулся, а после сделал невинный вид, крутя в руках ручку. Мне стоит начать паниковать? На перемене все разошли по группам, объединённым довольно странными отношениями. Тот же Глеб ушёл к своим друзьям, оставив меня одного, словно мы и не были знакомы. Как я понял позже, он относился к влиятельной на всю школу «элите». Человек из подобного круга общества обратил внимание на серую мышь? Кажется, здесь есть какой-то подвох. В буфете Глеб позвал меня за «свой» стол, где сидел он и его приятели. Самый шумный стол, в самом центре зала. Я не стал отнекиваться, к тому же мест свободных не было. Я сел спокойно на краю и ковырялся в тарелке вилкой, пока вокруг шла настоящая баталия хлебными крошками, латающими всюду. Между полётами я встречался взглядами с Глебом, который так же поглядывал на меня украдкой, пока его друзья не видят, куда он смотрит. Я продолжал делать вид, будто ничего не замечаю. Даже предпринять ничего не могу. Спросить напрямую: «Ты пялишься на меня? Зачем?» — это будет не менее чудаковато.

***

Вечером мы встретились, как обычно, на подоконнике. Я закурил, и мы сидели молча. Алёна расчёсывала пальцами русый локон волос, крутила его и делала «усы» от скуки. Как маленький ребёнок. — Лён, — коротко позвал её, — как ты думаешь, что означают пронизывающие взгляды одноклассника? — Я выкинул сигарету в форточку и посмотрел на неё. — Может быть, он не ровно к тебе дышит? Погоди, погоди… А ну-ка, поподробней! — Её океан загорелся синим пламенем, предчувствуя, что её брат снова наступает на одни и те же грабли. Я восстановил всю хронологию всех произошедшего, сестра молча, не перебивая меня выслушала, а в конце лишь усмехнулась, лукаво вскинув бровь: — Симпатичный? — Тебе не нравятся брюнеты, — недовольно съязвил я. — Шутки шутками, но не смей отвечать ему. Тебе влетит, если кто-нибудь узнает. Всё это я прекрасно осознавал и понимал ещё одну вещь: сухим мне из воды не выкарабкаться. Рано или поздно наши с Глебом «гляделки» насторожат какую-нибудь крысу. Мои рассуждения прервала тревога.  — Как твои дела в школе? — я устремил свои глаза на сестру. — Как мама, честное слово. — Алёна резко переменилась в лице. — Думаю, хорошо. Класс занят своими делами, никому нет до меня дела. Всё так, как нужно, — через силу Лёна улыбнулась, встряхнув головой, убирая надоедливые волосы. — Странно, даже завидно. Меня облепили взглядом сразу же. Глеб же чуть не продырявил меня своими карими свёрлами. — Глеб, — подытожила она. — Как мило. Неужели, история повторяется? — с жалостью прошептала Алёна. — Не напоминай, — грубо отмахнулся я. — Так, ребятки, сюда идёт завуч, лучше идите спать, — прохрипел охранник. В ту же минуту мы спрыгнули с подоконника, успев отдать телефоны дяде Мише. Но спать мне никак не хотелось: я думал о Глебе, и о том, что ожидает меня. Точнее, насколько сильно меня изобьют, когда узнают о том, что я гей.