2.
15 марта 2017 г., 21:44
Естественно на завтрак я пришёл не выспавшимся и злым. Пасмурную погоду развеяла сестра, сунув украдкой, чтобы никто не заметил, мне в руки пакет конфет, перед тем, как запрыгнула в автобус. На вопрос «откуда?» она лукаво улыбнулась, так и не ответив.
В школе за уже привычным местом сидел Глеб. На парте лежала его сумка, подпирающая ещё и его печально опущенную голову, пока он листал книжку. В голове промелькнула мысль пересесть, но не здравая. Теперь возможности это сделать нет. Да и не было, он подумает, что я его избегаю. Но хотелось. Вся ситуация разрывала на две половинки, нещадно борющихся между собой: одна хочет полной изоляции, другая кричит на первую, твердя ей, что этот метод вливания в коллектив глупый и стоит поступать разумно, а не так, как хочет другая половина. С такими рассуждениями мой мозг вскипал.
— Привет, — я пытался придать этому обычному слову более непринуждённую интонацию и хоть как-то дружелюбно улыбнуться.
Проходил урок как обычно, но меня настораживала одна необычная ситуация: Глеб был чем-то явно расстроен и почти не говорил. Эта грусть бегущей строкой сияла на его лбу. Ладно, да, можно списать это на то, что человек может просто не в хорошем расположении духа. С одной стороны, это хорошо для меня, потому что он не задаёт лишних вопросов и не донимает меня, с другой — подозрительно всё: он был более задумчив, скован. Продолжались гляделки, появились нервные постукивания ручкой о тетрадь. Обычно он ведет себя, как настоящий вожак в своей стае, а сейчас, как забитый в угол щенок. По крайней мере, так он выглядел внешне, что творилось у него в голове я не мог знать.
***
Заговорить с ним я не решался порядком третий день, и вся эта глупая нерешительность жутко напрягала и злила: долго мы будем играть в кошки-мышки, прятать глаза друг от друга и молчать? С друзьями он такой, как обычно: шутит, смеется. А когда рядом я, он превращается в Пьеро, грустного и задумчивого, боящегося заикнуться о чем-либо со мной. Я прекрасно видел, что Глеб день за днём меняется, причем не в лучшую сторону, но делал вид, что ничего не происходит. Он как цветок, помещённый в пространство рядом с источником ядовитого газа, увядает. На четвёртые сутки Глеб подал сам развязку ситуации. По пути «домой» он догнал и остановил меня где-то во дворе. — Нужно поговорить, — издалека начал он, встав передо мной. Говорил он туманно и заминаясь, что я ничего не понял. Весь образ альфа местного разлива рассеялся в прах, и на его вместо встал маленький нашкодивший мальчик, переминаясь с ноги на ногу, отчитывающийся перед мамкой. — Думаю, нужно прояснить всё сейчас, — твёрдо заявил он. Но ситуация ясней не становилась. Он стоял напротив. В этой непозволительной близости мне было мало воздуха. Внезапно Глеб замер и замолк, поджав губы. Он быстро поднял взор с моих ног на моё лицо и сделал рывок вперёд, ухватив мои скулы ладонями так, чтобы я не смел выворачиваться. Он поцеловал меня своими сухими и холодными губами. Глаза мои были открыты и я мог видеть его тёмные пушистые подрагивающие ресницы, обрамляющие закрытые глаза, и пунцовые пятна на щеках. Я опустил свои руки на его, он словно отмерев, распахнул ресницы и я увидел его серые удивлённые глаза прежде, чем он медленно отстранился. Глеб отошёл буквально ещё на шаг и сделал испуганно виноватый вид. Стирая пальцами со своих губ слюну он прошептал: «Прости». Ответить мне ему было нечего. — Ты понимаешь, что будет, если об этом узнают? — обеспокоенно произнёс я. Сейчас чувствую себя эгоистом, ведь думаю только о своей шкуре, а не о чувствах других. — Да, я знаю… Но… об этом не беспокойся, я обещаю, они не тронут тебя, — замешкался Глеб. — Зато посмеют тронуть тебя! — раздражаясь, перебил его я, ткнув ему пальцем в грудь. Он промолчал, насупившись. — Что ты думаешь делать с этим? — Глеб продолжал молчать. На его лице безнадёжно метался ужас. Я веду себя грубо, но проблем я не хочу, а Глеб мне их создаёт ещё больше. Народ в окружении дикий, способный на разного рода гадости. Такие здесь порядки и изменить это невозможно. Поэтому нужно что-то предпринять, чтобы не огрести самим и не подставить под раздачу Алёну. Явно видно, что он просто дал слабину. Он потерялся в своих чувствах. Глеб мельком напоминал меня в бывших отношениях, такой же слабый, испуганный, но бойкий. Сейчас я не мог ответить ему взаимностью, даже если бы и хотел, и парень всё прекрасно понимал. При сложившейся ситуации заводить какие-то интрижки с парнем очень рискованно. — Глеб, пойми… — начал я. — Не нужно ничего говорить! — прервал меня парень, будто набравшись смелости. — Я вижу, что ты не можешь ответить мне взаимностью… но поделать я с собой ничего не могу! Ты мне нравишься! — с облегчением выговорил он, словно избавляясь от тяжёлой ноши. — У тебя есть значительный авторитет среди своих приятелей. Ты не боишься его потерять? — Нет, — уже более уверенно ответил он. Целеустремлённость его поражала. Неужели можно просто так пожертвовать всем, что установилось не за один день? — Я не буду ничего тебе говорить точно, или же чего-то обещать. Давай пока что оставим всё как есть: останемся друзьями. А про этот случай, — поспешно добавил я, прикасаясь пальцами к своим губам, — давай умолчим. Глеб согласно кивнул, вполне довольный моим словам. Мы продолжили путь идя рядом, плечо к плечу. Молчание сопровождало нас, но никакой неловкости не чувствовалось.***
Вечером мы с сестрой встретились только на подоконнике. Алёна направила на меня широко открытые океан-очи и повторила за мной: — Поцеловал? Я же говорила тебе, чтоб ты не встревал в неприятности, а ты сосёшься со всякими! — она пыталась не кричать, но ей это слабо удавалось. — Ну не со всякими, — оправдывался я. — И вообще, ни с кем я не сосался! — фраза сестры меня кольнула. — Плевать! — фыркнула Лёна. — Макс, я волнуюсь за тебя! Я же не могу за тобой целыми днями бдить, чтобы ты никуда не влезал. Просто береги свою задницу.
