а звёзды падают всё выше

— О боже, только взгляни! Это же звезда! Лови её, скорее, лови… — Сычен подпрыгивает на месте, заливаясь хохотом. Его длинные тонкие пальцы тянутся вверх, тёмные волосы развеваются на ветру, и весь он светится, горит веселее любых звёзд, пусть и не замечает этого — в отличие от Юты, глядящего на него издалека. Юта улыбается. Не потому, что он влюблён (по крайней мере не пока), а потому, что это действительно волшебно — наблюдать собственными глазами за тем, как чья-то мечта претворяется в жизнь; представлять, что желание Сычена также может стать реальностью и какой он тогда будет счастливый, этот непоседливый мальчишка. В их мире ночи — грустное время, не блещущее красками. Время, когда человек предоставлен самому себе и мыслям о тщетности бытия. Время для осознания некоторых важных вещей. Юта иногда задаётся вопросом: «А вдруг раньше всё было иначе?» А вдруг раньше даже с уходом солнца небо продолжало быть настолько ярким, что люди могли гулять и веселиться целыми днями, не различая заката и рассвета? «Пустые надежды», — уверяет его отец. «Я о таком и не думал. Какой же ты умный, Накамото!» — с восхищением в голосе и взоре восклицает Сычен. Дело в том, что в их мире звезда зажигается, только если сбылась чья-то заветная мечта, но это происходит крайне редко. В крохотном городке, где живут семьи Сычена и Юты, таких случаев и вовсе практически не было и не бывает, поэтому Дун, вечный искатель приключений и ценитель прекрасного, копит деньги, чтобы однажды отправиться в Италию, страну белых ночей. Хотя и это не основная его цель. Больше всего на свете Сычен хочет танцевать — профессионально заниматься балетом, выступать в театрах, стирая ноги в кровь, полностью отдаваясь этому делу (вплоть до синяков под глазами и на любых открытых участках тела). Друг у него странный, Юта прекрасно это понимает, однако он готов его поддерживать, ведь у него самого мечты нет, и он даже немного завидует. Каково это — желать чего-то так сильно, до дрожи в коленках от одних картинок, возникающих в воображении? Он непременно должен знать.

*

— Юта, научи меня целоваться. Сычен врывается в дом семейства Накамото, и он не просит — он требует. Прямо с порога, не разуваясь, не заостряя внимания на том, слышит ли его кто-то, помимо Юты. К великому счастью и облегчению последнего, отец не вернулся с работы, а больше с ним никто здесь и не живёт, так что он единственный оказывается свидетелем того, как у Дуна срывает крышу. Ну действительно, стал бы не сумасшедший обращаться с такими вопросами к лучшему другу, да ещё и того же пола? Юта в очередной раз убеждается: Сычен — уникальный. И он не уверен, в хорошем ли смысле. — Сдурел? — спрашивает он серьёзным тоном. — Никак нет. Я просто знаю, что ты опытный. Тем более ты старше меня аж на два года, и вообще. Помоги! — в голосе Сычена не сквозит мольба, он ясно даёт понять, что не уйдёт, пока не получит желаемого, и это должно бы раздражать Юту, но Сычен всегда был неприлично наглым, а Юта отчего-то всегда с этим мирился, хотя будь это кто другой — получил бы по зубам без вопросов. Накамото свои проблемы решал только таким образом, пока однажды в их городок не переехала небольшая китайская семья и не поселилась по соседству. Дун стал неотъемлемой частичкой его будней слишком стремительно — Юта даже не успел толком ничего осознать, когда они вдруг начали возвращаться вместе из школы, проводить всё свободное время друг с другом и перекидываться шуточками, которые никто иной не понимал. И теперь, спустя четыре года, они практически братья. Правда, иногда Накамото кажется, что Сычен больше смахивает на его младшую неугомонную сестрёнку, у которой полно стремлений и надежд, мыслей о светлом будущем с аплодисментами и светом софитов и именной звездой на небе, зато ни одной мысли о том, чтобы вернуться в реальность, в обыденное настоящее, где есть лишь один и тот же вид из окна на протяжении многих лет, невкусный обед в школьной столовой и тёмные тихие ночи. Дун ждёт не дождётся своего восемнадцатого дня рождения, чтобы наконец взлететь к облакам и приземлиться в лучшем месте; а Юта по-прежнему завидует и не обзаводится планами на жизнь, несмотря на то что до выпускного ему остаётся буквально пару месяцев и ему-то уже все восемнадцать. — Как ты это делаешь? — непроизвольно вслух произносит Накамото. — Почему я не могу так же? Он впервые высказывается о наболевшем; получает в ответ ухмылку Сычена и коварное «поведаю взамен на уроки поцелуев, обещаю». Вау. Просто вау. Он думает о том, как Сычен назвал себя однажды неогранённым алмазом, которому нужны лишь правильные руки (в его случае — правильные место и обстоятельства), чтобы засиять, затмив каждого человека на этой переполненной планете. Юта тогда только закатил глаза, заново удостоверившись в том, что у друга никаких проблем с самооценкой, однако сейчас он знает: Дуну вовсе не обязательно переезжать в Италию, учиться в специальной школе балета и подниматься на сцену. Даже в это самое мгновение, в старой спортивной форме и с растрёпанными волосами, он — точно центр чёртовой Вселенной — сосредотачивает всё внимание на себе, блестит и переливается на солнце. А ещё он редкий и твёрже в своих намерениях, чем кто-либо, кого Юта встречал прежде, и это вот делает его действительно похожим на драгоценный камень. Дун Сычену всего шестнадцать лет отроду, тогда как Накамото Юте — восемнадцать, но их миры сталкиваются необратимо, переплетаясь, в тот день, когда приходит Осознание.

Осознание — чувство, глубокое, необъяснимо правильное и привычное, пусть и, казалось бы, ни разу не показывавшее носу до этого времени.

Вкус поцелуя с Сыченом надолго запоминается Ютой, потому что вишнёвое дыхание вперемешку с улыбкой — его любимое [как и чужие пухлые губы отныне].

**

Дун Сычен. Взбалмошный лучший друг, парень, на два года младше, предположительно собирается оставить прошлое позади, ни о чём не сожалея, как только закончит школу. Не лучший выбор для любви, конечно, но мнения у Юты, к сожалению, никто не спрашивал. Просто однажды он вдруг оказался втянутым в это дерьмо, и с тех пор его сердце не знает покоя. Он всё чаще стал просыпаться среди ночи в холодном поту от страха, что кто-нибудь обнаружит его альбом и увидит каждый рисунок, посвящённый китайцу по соседству. Во-первых, это вроде как противозаконно, потому что Сычен по-прежнему несовершеннолетний, хотя и перерос уже Юту. А во-вторых, он банально не хочет, чтобы о его чувствах узнали. Тем более его отец или сам Дун. Это — личное, и он не готов ни с кем делиться. Лучше уж он переждёт год и затем навсегда распрощается с Сыченом, оставшись тут, в крохотном городке Японии, в старом обветшалом доме, пыльной страничкой из памяти о юношеских годах. Это будет легко, думается ему, пусть на самом деле он и понимает, что нет, все эти моменты: взгляды, прикосновения, слова, в конце концов их глупые уроки поцелуев, — они, вполне возможно, забудутся ветреным Сыченом, но не Ютой уж точно. Потому что сколько бы он ни пытался уверовать в то, что тёплая симпатия пустила корни в его сердце лишь год назад, правда в том, что всё началось, должно быть, задолго до этого, ещё в их первую встречу, стоило двенадцатилетнему Дуну растянуть на лице широкую улыбку. Бедный четырнадцатилетний Накамото просто не ведал тогда, что покалывание в кончиках пальцев и мурашки — это не от холода.

***

— Юта, научи меня заниматься сексом. У Юты дежавю. — Сдурел? — Тебе что, сложно, что ли? Я же не могу отправиться в Италию девственником! — Да у тебя ещё вагон времени до выпускного. И ты самый красивый в нашей глуши, легко найдёшь с кем перепихнуться. Накамото удивляется собственной адекватной реакции на подобную просьбу от Сычена (у него иммунитет уже выработался, кажется), но больше его удивляет то, что упрямый и всегда стоящий на своём Дун вдруг выдаёт: «А ты прав…» — и, не закрывая дверь, выбегает из дома Юты, оставляя того комком нервов, свернувшимся калачиком на диване в ожидании новостей. В тот момент он вдруг понимает, что у него, кроме Сычена, нет никого, зато у Сычена, кроме него, куча друзей и знакомых. И ему не хочется отпускать. В Италию или в чужие объятия — неважно. Он не сможет забыть, оставить в прошлом, перечеркнуть и начать сначала: Дун Сычен у Юты слишком глубоко под кожей. Именно поэтому, прежде чем Сычен садится на поезд до Токио, чтобы оттуда полететь в Милан, Накамото просит — буквально умоляет — писать ему каждый день, не пропадать из сети надолго и одеваться тепло, когда погода хоть немного станет отдавать прохладой, и, смотря на звёздное незнакомое небо, хоть иногда вспоминать о нём, Накамото Юте, оставшемся в крохотном городке в Японии с теплом во взгляде и улыбке, с мечтой однажды снова встретить своего лучшего-друга-первую-любовь.