а звёзды падают всё выше

— Здесь я живу. Сычен приводит Юту в маленькую церковь на обочине, ни разу не улыбнувшись за время пути. Его плечи неизменно опущены, как и уголки губ, а во взгляде — холод, и Юте от этого вмиг становится крайне, буквально до мурашек неуютно. Он не понимает что не так, пока Сычен не открывает перед ним дверь в тесную комнатушку с двумя кроватями и журнальным столиком. Ни шкафов, ни тумбочек, — ничего лишнего; лишь два раскрытых чемодана, мусорная корзина, полная пустых банок от энергетика, и глаза Сычена, в которых читается: «Да, я врал тебе. И что?» Накамото, конечно, не осуждает, но ему самую малость обидно, потому что он наивно верил, что у друга всё в порядке, что он снимает квартиру вместе с новым знакомым и бесконечно счастлив. — Ты правда посещаешь школу балета? — тихо интересуется Юта, и Дун вдруг хмыкает. — Правда, — кивает он. — Я там уборщиком работаю. «Какого хрена?» — вопрос застревает в горле. Накамото не хочет этой горькой истины — он хочет продолжать думать, что Сычену намного лучше в Неаполе (куда он переехал, когда Милан оказался для него слишком большим). Он ведь был уверен, что его мечта — ещё одна встреча с Дуном, а теперь осознаёт: его звезда в небе загорится, только если сбудется заветное дуново желание. — Сначала мне было действительно круто, — наконец медленно произносит Сычен спустя несколько минут густой тишины. — Италия — тёплая, светлая страна. Люди тут ярче и добрее, чем в нашем городке, я не допускал и мысли о том, чтобы пожалеть о решении перебраться сюда. Но потом всё пошло наперекосяк, и это продолжалось, неудачи накладывались одна на другую. Образовался ёбаный ком проблем, а я даже тогда пытался не сдаваться. Но не осталось ни сил, ни денег, понимаешь, Юта? Блять, Юта, где ты был? — его тон в одно мгновение из утомлённого превращается в осуждающий, так что Накамото от неожиданности вздрагивает, вместе с тем как по окну стучат первые капли дождя. — Я же ждал тебя. Я каждым грёбаным словом давал понять, что ты мне нужен. — Они сидят на кровати Сычена вплотную друг к другу, и Юта чувствует, как друг дрожит, вот-вот грозясь разрыдаться; его голос становится выше и выше. — Отлично тебе было без меня, да? Наверно, нашёл девчонку и трахался с ней, пока мне казалось, что я сдохну один. Странно. Неправильно. Непривычно. Странно. Юта не может подобрать описание тому, как ощущается им этот монолог. Дун никогда прежде не матерился так много и никогда прежде не позволял никому увидеть свои эмоции, кроме положительных, конечно. Однако Накамото ясно читает между строк, на губах и во взгляде из-под длинных ресниц: «Я пиздец как соскучился». Он соскучился тоже, оттого поцелуй с Сыченом получается немного грубый, отчаянный, рваный — а также солёный из-за слёз. Юта даже не уверен, плачут ли они оба или это только Дун, но сердце тянет, больно, раняще, глубоко; он впервые за тонну месяцев видит цветные сны, как будто жизнь заново наполняется красками. И он обещает Сычену, что они обязательно постараются вместе и что у них обязательно получится. Потому что Накамото хочется быть постоянным зрителем представлений с участием Дуна; ему хочется рисовать любимого китайца, когда тот сметён, счастлив, расстроен или взбешён, вдохновлён или опустошён; хочется продавать портреты крохотной частички его души, хвастаясь тем, что они знакомы. Да и отец наказал не возвращаться без звезды.