Пробуждение

      Я проснулся ещё вчера и узнал, что пролежал в коме две недели. И это ещё не самая плохая новость.       Самая плохая — ирьенины подтвердили, что мой клан вырезали.       Итачи.       Я теперь такой странный, и ещё меня накачали успокоительным, и мысли текут вяло. Я думаю, иначе б я умер — от одной только мысли, что нужно жить дальше в таком-то мире. Сразу, как я очнулся, я захотел умереть.       Это было Цукиеми, дзюцу, которое каким-то образом влияло на мой разум, как сказали медики. Кажется, они вообще не ожидали, что я сохраню хотя бы остатки разума по истечении этих двух недель онейроидного кошмара, и эти идиоты были слишком некомпетентны, чтобы предпринять хоть что-нибудь, кроме как наблюдать за моим состоянием. Добрый дядя-менталист, признавшийся, что не был способен что-либо предпринять в связи с нестабильностью моего разума, которая вряд ли пройдет (не знаю, радоваться такому или печалиться), но пообещавший оказать любую необходимую помощь («спасибо-спасибо») спросил меня, что я видел.       «Смерть клана», — ответил я.       Ох, на самом деле я был немногословен, и если бы не пребывал в ожидаемом ступоре, я бы высказался. Что я видел.       Две недели, четырнадцать дней, триста тридцать шесть часов, двадцать тысяч сто шестьдесят минут — разве этого времени не достаточно, чтобы все, что я видел, навеки отпечаталось у меня в мозгу, так, что я могу до мельчайших подробностей воспроизвести эту картину, вспомнить каждую каплю крови, каждый взгляд, каждый крик, едва сомкну веки. На самом деле, я вовсе не уверен, что это не произойдет, если я сделаю это.       Поэтому я не сплю. Сегодня приходили медсестры, спрашивали, как спалось, я, разумеется, соврал, что все прекрасно — не хочу мариноваться здесь дольше необходимого, а то совсем свихнусь — но я не спал, не мог закрыть глаза, лежал и пялился в потолок.       Все больше меня пугает наступление момента, когда я просто свалюсь с ног от усталости — и я не могу не понимать, я достаточно знаю об устройстве человеческого разума и о том, как влияют подобные потрясения — мне снова это приснится. Я знаю это. Я не хочу снова видеть, как мой старший брат убивает моих родителей — маму с папой, наших маму с папой, — и всю остальную родню: детей, с которыми я играл каждый день; стариков, которые рассказывали нам свои байки и сказки, и молодых, но уже совсем взрослых шиноби, которые приходили с миссий усталые, но такие счастливые оттого, что вернулись домой.       Сегодня я вернулся домой.       Больше никто не вернется.