Сами виноваты

LuQuS I'll Need You

Он забивается в угол и кричит. Врачи сбегаются отовсюду, мы даже не успеваем ничего понять. Вскакиваем. Его руки вцепляются в рукава медицинских халатов, его пальцы белеют, его ноги бьются в судорогах. Во рту тонет очередная таблетка. Глаза — две чёрные бездны — закатываются, закрываются. Через минуту уже тишина и сквозь стекло мы видим, как его хрупкое измученное тело перекладывают на скрипучую койку у окна. Укрывают бледно-голубым одеялом, поправляют подушку, уходят, проходят мимо нас, ничего не говорят, только смотрят мерзко-сочувственно. Я поворачиваюсь, беру тебя за руку. Ты дрожишь, словно лист на ветру, кусаешь пухлые губы, не смотришь в мою сторону. Нервничаешь. Ты всегда такой, когда это происходит. Мне жаль. Мне жаль. Мне так жаль Чимин. Я не могу найти силы выдавить из себя даже слово, только сжимаю крепче твою холодную ладонь и закрываю глаза. Белые вспышки за веками напоминают снежные хлопья. Эта зима плохая. Не счастливая, хотя у нас с тобой для счастья всё есть. Я усаживаю тебя обратно, на сидения в пустом коридоре. Здесь только мы и наши тени, что слегка подрагивают от нестабильности электрических ламп. Здесь только мы с тобой — мы есть, это самое важное. Я хочу сказать вслух нечто подобное, но мой язык становится тяжёлым, как камень и я молчу. И я обнимаю тебя. Ты словно кукла, я надавливаю на затылок, только тогда утыкаешься мне в грудь. — Это всё я виноват. — Шепчешь. Моя рубашка становится мокрой, чувствую кожей. Сначала слегка, а потом всё больше. Ты плачешь и я хватаюсь за тебя сильней. Стискиваю. Боюсь отпустить. — Нет. Вбить бы это в твою рыжую голову. Подкрасить бы твои отросшие корни, умыть, переодеть, вернуть бы улыбку на твоё осунувшееся лицо. Господи, как я люблю твоё лицо. Оно было счастливым ещё недавно. — Никто не виноват, Чимин, — повторяю, как мантру и отгоняю остатки помойных мыслей. Не озвучу их никогда, похороню с собой. — Слышишь меня? Ты киваешь, шмыгаешь, маленькими пальцами вытираешь влагу с бледных щёк, с кругов под глазами. Ты слишком часто плачешь в последнее время. Ты все больше походишь на Чонгука и мне невыносимо страшно. Я боюсь потерять еще и тебя. День идёт за два. Лучше не становится. Зима не прекращает выть под окнами о безнадёжно забытом. Зима всё видела и всё знает. Снаружи оконную раму царапает голая ветка дерева. Небо заволокло и ни одного просвета. Все вокруг выцветает. Мне начинает казаться, что так было всегда, что иначе не будет и это неимоверно тяжело. Потому что я помню солнце и как горели твои глаза, когда мы впервые повстречались. Я никогда не переступаю порога его оглушающе тихой палаты. Ты же приносишь туда фрукты и сухие цветы. От последних в больничной обстановке тоскливо, ещё сильнее обычного, но ты ставишь их в вазу, мягко гладишь его путанные чёрные волосы, усмехаешься грустно. Я наблюдаю, вжимаясь лбом в стекло. Позже, ты объясняешь, что свежие цветы пахнут слишком резко, а он сейчас чувствителен даже к запахам. Я верю. Тереблю молнию на толстовке, отворачиваюсь. Ты знаешь больше меня и заботишься о нём больше. Я не ревную, остаюсь в стороне, там, где и должен быть. Оставаться на своих местах — это всё что мы можем для него сделать. Я тоже думаю о Чонгуке постоянно, как ты. Днём и ночью. Но о тебе я думаю больше. Больше чем постоянно и жизнь становится похожей на абсурд. Ночью мы возвращаемся домой, ложимся в кровать. Ты вжимаешься носом в мою шею, телом в тело, шепчешь, что хочешь отмотать всё назад и что-нибудь изменить. Никогда не уточняешь что именно. Думаю, потому что не знаешь или может быть не хочешь делиться со мной откровенным. Не хочу, чтобы последнее. Ты говоришь, что ненавидишь себя. Ты говоришь, что ты ужасный человек, отвратительный, подлый, мерзкий предатель, трус, вор, обманщик. Ложь. Вот что действительно правда: Это Чонгук слишком слабый. Мы тут не при чём. И как бы я не сочувствовал ему и не каялся перед Чонгуком, я ни за что не захотел бы отматывать время и забывать тебя. И даже вернись мы к началу, я всё равно бы сделал тебя своим. Тяжело ли мне? Да. Странно? Да. Жалею ли я? Нет. Стыдно мне? ... не знаю. Поцелуи в губы, неторопливые, тёплые, только они и лечат. Твои меня лечат. Возможно, мои лечат тебя. Возможно, Чонгука бы тоже вылечили, но я не могу. Ты понимаешь это прекрасно, поэтому не просишь, хотя я знаю, ты бы все отдал, чтобы он вернулся в себя. Даже меня бы отдал. Но не хочу в это верить. Я не смею. Мне нужен ты, а тебе нужен я, и это сильнее того, что было. Позже мы засыпаем. Твои руки наяву, а во сне я один. Меня жрут ночные кошмары, как стаи зубастых акул в чёрной бездне океана. В больнице нас все знают. Врачи и частые посетители, уборщицы и охрана. Они видят нас каждый день. О нас ходят слухи, складываются истории, но я слышал все и там ни одной правдивой. Люди такие глупые. Я хочу чтобы Чонгук вернулся и сказал им об этом. В феврале все ещё метёт. Погода играет на нервах. Мы пьём кофе в банках из автомата, обнимаем друг друга, держимся за руки, но это всё. Мы не можем позволить себе близость. Так подло, Чонгук, с твоей стороны. Мы должны быть квиты, однако всё идёт своим чередом. Панические атаки всегда не стабильны. Приступы то сильные, то нет. Чаще всего он спит накаченный транквилизаторами, когда приходит в себя, то смотрит в одну точку. Я помню, как-то ты сидел с ним рядом, пытался говорить, а он не реагировал и был словно не живой. Веришь, Чимин? Он не был похож на живого. Ты в тот день тоже был молчаливым и таким же, как Чонгук, бледным, а уже дома, вечером, сквозь шум воды из ванной, я слышал как ты рыдал навзрыд. Это было впервые. На столько сильно и на столько болезненно, что я порвал наволочку на подушке, пытаясь не слушать твоего сумасшедшего раскаяния ... за меня. Мои зубы скрипели. Ты отчаянно захлёбывался собственным голосом, слюной и водой. Спустя час вернулся ко мне, будто ничего не произошло. Чимин, я правда не знал, что получится так. Я не хотел всё это. Я всего лишь мечтал быть счастливым рядом с тобой. Почему люди сходят с ума? Ведь говорят, что не убивает, то закаляет, делает сильнее. Получается закон работает не со всеми? А что делать тем, кого и сильнее не сделало и не убило, а только ранило, не до конца? Чонгук спит. Твои цветы роняют сухие листы на прикроватную тумбочку. В марте отметка термометра прыгает вверх на четыре деления. В больнице часто проветривают и под ногами скользят тёплые сквозняки. Мы и весной сидим на своих местах в коридоре. Так привыкли к ним, что кажется скоро врастём намертво. Закончимся в этой сраной больнице. Я считаю в уме сколько это продолжается и все время путаюсь в датах, а потом приходит низкий парень, лет на пять старше Чонгука. Как молния, угодившая в громоотвод, он весь наэлектризованный. Он подбегает ко мне, тут же хватает за грудки. Ты вскрикиваешь, встаёшь, но я рукой прошу остаться на месте. Этому человеку всего-лишь нужно поговорить со мной. Я вижу это по его лицу, по его глазам. Они такие же как у тебя, Чимин, наполнены болью. Может быть он даже рыдал в ванной недавно, мешая слезы с хлоркой. Когда ты оставляешь нас наедине, этот парень действительно говорит и говорит много. Никогда не слышал на столько прокуренных голосов. — Долбанный ублюдок, — говорит он мне, не церемонясь, — два года я пытался увезти его подальше, спрятать, но он все твердил, что любит тебя. А в итоге ты его предал. Сука. Я киваю. Он морщится брезгливо. — Он же тобой бредил. В тот момент, ты хоть осознавал, какой хрупкий этот пацан? — В какой момент? — уточняю я. — В момент измены, Ким Тэхён. Он знает моё имя. Надо же. Я молчу, он выплёвывает пару матных слов и закуривает. Если сейчас на обход выйдут врачи — ничего хорошего. Но будь что будет. — Ты даже не сказал, кто ты. Я вообще-то догадываюсь. Он смеется. Он словно такой же как Чонгук, сумасшедший. Смотрит на меня так, что кожу лица жжёт. Я чувствую как он меня ненавидит. И как он любит его. — Мин Юнги. Всего лишь сосед по комнате в общежитии для социально неустроенных. Я вижу как он щурится от злости и ничего не понимаю. — У него мама умерла недавно. Ты знал? В тот же день, когда ты отшил его, ради этого рыжего... — он цедит сквозь зубы и не договорив, со скрипом сжимает в руке полупустую сигаретную пачку. Мой мир разрушается и мнётся, как она. — Ради Чимина. Поправляю его, а у самого уши закладывает. Ком в горле. Большой, тяжёлый ком. Не даёт дышать. Пелена неизвестности падает и я вижу правду. Снова вижу глаза Чонгука, когда он заходит в мою комнату и то как он падает, увидев меня и Чимина подо мной. Его напряженные руки упирающиеся в пол. Его приступы тошноты и невозможность освободиться ввиду пустого желудка. — Какая в жопу разница, как его зовут? — Шипит Юнги и тут же замолкает, откидывает смятую пачку, стряхивает пепел на пол и встаёт с места, лицом к окну. — Чонгук был в таком дерьме. Пока ты был с ним, его мать болела. Хочешь сказать ты не знал? Пока ты развлекался с этой рыжей тварью, он, блять, сидел с ней ночами... — Плевать. Дыхание спирает. Это больно. Я останавливаю его потому что не могу больше слушать. Возможно лицо моё безразлично, но чувствую, если еще хоть слово — задохнусь. Серьезно. Не хочу знать. Во мне умирает что-то. Я все понял. Во мне умирает что-то. Что это? Во мне умирает что-то. Кажется, теряю способность говорить. Я отвожу взгляд, и чтобы проверить, выдавливаю из себя непослушным языком: — Плевать мне. Получилось. Тут же получаю удар в лицо, слетаю с сидений, а потом принимаю ещё три удара ногами под рёбра. Корчусь от боли, никак не пойму, душевной или физической. Кашляю и прежде чем вырубиться, слышу: "Ты за всё ответишь". Темнота. Солёный привкус крови во рту. Мягкая кожа, запах персика, теплые руки. Сознание рисует солнце, запутанное в густых волосах. Ярко-жёлтое сухое лето. Библиотеку, за пять минут до закрытия. Светящиеся пылинки, парящие в воздухе. Забытый кем-то пропуск на столе у окна. Парня с детскими мягкими щеками. Я спрашиваю его имя и он смущённо улыбаясь отвечает мне — Чимин. Мой Чимин. Я просыпаюсь на полу, на твоих коленях, в твоих руках. Лицо болит. Все тело болит. Я не сразу понимаю что случилось. Ты нависаешь надо мной. У тебя глаза, как обожжённый янтарь, блестят и слезятся. Ты говоришь мне "Очнулся", и тут я все вспоминаю. Мин Юнги. Чон Чонгук. "У него мама умерла недавно. Ты знал? " Снова накатывает, с двойной силой рвёт. Галактики, что создавали меня, взрываются гейзерами, рассыпаются пылью. Меня кружит, крутит, мутит. Барабанит неистово. Отстукивает: Тварь. Тварь. Тварь. Меня ломает изнутри. Я трещу, как пластиковая игрушка под колёсами мусорной фуры. Как стены водохранилища под напором тонн мутной застойной воды. И дамбу прорывает. И поток воды стремительно сносит на своём пути всё. Я выпутываюсь из твоих рук, не слышу что ты говоришь, поднимаюсь, спотыкаюсь, бегу в его палату. Ты следом, шокировано замираешь на пороге, а я его переступаю. Впервые. Я подбегаю и с грохотом падаю на колени у его койки и кричу. Корчу гримасы. И плачу. И сильно сжимаю его тёплую детскую руку сразу двумя своими. — Тэхён! Твой голос тонет в моих жалких всхлипах. Наверное видеть меня таким страшно и неприятно. Чонгук в сознании. Он неподвижен, а я рву глотку так, что скоро сбегутся врачи. Размазывая слезы и слюни по наволочке, я молю о прощении. Чимин, ты его лучший друг, ведь ты знал? — Прости меня. Пожалуйста, прости. Я плачу. Вою. Раскаиваюсь. Мир вокруг кружится. Вселенная над нами хохочет, истерически скалится, хватается за живот, скрученный спазмом. Он приходит в себя. Ты выдыхаешь. Ты отворачиваешься. Он обнимает меня.