Когда началась гроза

Штат Коннектикут. Нью-Хейвен. 1997 год.       Небо — бурая латунь, покрытая смогом пыли. Душно. Сентябрь в Коннектикуте — сущий Ад, будь ему здесь самое место — здесь, в школе Святого Эндрю. И нет, Эндрю, твои ученики отнюдь не святые.       Моя голова уже как двадцать минут свисает над раковиной, полной воды под натиском двух пар холеных рук. Грин лопает жвачку над моим ухом; в звенящей тишине звук равен разрыву снаряда, и капающий вблизи кран щекочет расшатанные нервы. Мое счастье, учиться в хорошей школе, оказалось быстрым, легким и, по меркам школьной красавицы Кэролайн Смит, — дешевым. С ее подачи я поплатилась сполна за то, что толстая, с маленькими, по ее суждению, мозгами, теперь извечное школьное посмешище и груша для битья. Изгою место — школьный туалет, и огромное везение не оказаться там свешенной вниз головой. Благодаря таким «золотым» деткам, как Смит, ребятам вроде меня, школьный путь прокладывает унижение, начинавшееся с косых взглядов в школьных коридорах, и находит в итоге свой конец побегом по ним же в одном нижнем белье.       Кэролайн спрыгивает с туалетного столика, цокая плоским каблучком «Маноло», и приближается ко мне, полная чувства собственного достоинства, ведь в ее руках главный козырь — очки с толстыми линзами. Только очков она, конечно, не носит. Таким, как Смит, Грин и Дженис, не нужны ни очки, ни пластины на зубах, ни заплетенные в косы волосы, ни желтые платьица. Их отцы работают в банках и по случаю кризиса среднего возраста покупают себе «Порше» или яхту-другую; матери походят на степфордских женушек, которые извечно морщат свои идеально напудренные носики в сторону детей вроде меня: «тряпье» или, куда обиднее, «неблагополучная». Но сейчас не об этом.       — Ты что, оглохла? Может, мне крикнуть, чтобы ты услышала? — Кэролайн наклоняется к самому уху; шелковистые темные волосы скользят по моей щеке. — Кто это написал? — спрашивает она вопя. Я стискиваю зубы до противного слуху скрежета; лучше съем собственный язык и подавлюсь, но не отвечу.       Дженис и Грин сдавленно хихикают. Их отражение я вижу в мутной воде, такой же, как слово «шлюха», выведенное черным маркером на ее шкафчике, написанное ее же шестеркой, чья ладонь сжимает мои волосы крепче другой. Грин всегда была крысой.       С губ Кэролайн срывается наигранный, не предвещающий ничего хорошего смешок: бросив мои очки на пол, она разбивает их каблуком.       — Ты… — тянет она, явно смакуя момент собственного превосходства, — грязная, никчемная порода детского дома.       Ее слова снова кусают меня, но я не отвечаю — я не собака, чтобы лаяться. «Когда на тебя лает чужая собака, ты не становишься на четвереньки и не уподобляешься ей», — говорила мне Грэн. Но с Кэролайн это не работает. Отсутствие реакции ей совсем не нравится: кивок ее головы, и мои руки заломаны за спиной.       — Знаешь, кто настоящая шлюха? — В ее голосе ни капли жалости. — Ты… Ты, Хелен Сэйнт Патрик, самая настоящая потаскуха. Давай покажем всем, какая ты есть на самом деле.       Скрежет ткани под маникюрными ножницами в руках Дженис, и мое желтое платье разрезано на спине.       — Белые трусики, а на них сердечки! Точь-в-точь как те, что приемная мамуля нашила на твоем платьице! — Кэролайн с издевкой срывает с меня порванное платье. — Бедная, бедная бесплодная мамочка вяжет тебе вещи, гладит утюгом нашивки, а неблагодарная девчонка оказывается дрянной потаскухой.       Сандалии будто прилипают к грязному мрамору. Врезать бы ей, да только сил совсем нет. Умереть бы, но Бог считает, что в этой жизни мне мало было страданий. Проходит, как мне кажется, целая вечность — я успеваю прочесть все надписи на стенах, среди которых попадаются стишки куда неприличнее того, который был написан на гипсе ботаника Хэкли или в уборной какого-нибудь байкерского кабака.       Кэролайн хохочет; шестерки сдавленно хихикают, рассматривая мое до конца не сформировавшееся тело тринадцатилетней школьницы. Им же, шестнадцатилетним болельщицам команды по лакроссу, жаловаться не на что.       — Твоя взяла, но… — Ведомая слепой смелостью, я делаю шаг в сторону. Вдыхаю затхлый воздух, только бы казаться уверенной. — Будь я самой дрянной потаскухой планеты всей, ни за что бы не легла в койку тренера за лидерство в черлидинге.       Грин и Дженис неуверенно переглядываются, не понимая, шучу я или говорю серьезно. Но Смит знает, что я говорю чистую правду.       — Стерва, — давит она сквозь зубы. Выше меня на голову, склоняется надо мной как коршун, на что моя рука сама собой поднимается и бьет ее по щеке. Ее лицо белеет, и на коже остается красный след. — Ах ты сука!       Зная, что мне несдобровать, я бью ее по коленной чашечке, отталкиваю Дженис и, увернувшись от Грин, выбегаю в школьный коридор: он кишит подростками, словно тараканами, как в нашей старой квартирке в Огайо. Там явно было безопаснее и на десяток градусов теплее, чем здесь, среди зевак, рассматривающих меня почти в неглиже.       Все как в тумане. Свист, смех. Старшеклассники останавливаются, перешептываются, а кто-то откровенно морщится. Я бегу по скользким коридорам; подошва сандалий протертая, отчего заносит на крутых поворотах, но я выбегаю на школьный двор раньше, чем кто-то из свиты «черри» успевает меня поймать.       Промозглый ветер бросает в лицо выбившиеся из косы волосы. Поднимаю голову и вижу, как небо принимает тяжесть свинца, предвещая скорый раскат грома. От холода тело пробирает крупная дрожь. Парни из команды по лакроссу поворачивают головы в мою сторону, а кто-то роняет сэндвич за столиком. Все это напоминает давно забытый мною сон, где я бегу, бегу, плююсь легкими, но скорости недостаточно. Вот только это вовсе не сон, а полный кошмар.       Я спотыкаюсь, чаще падаю и вижу их, как только сворачиваю за угол: «черри» поджидают меня чуть ниже по аллее, у автобусной остановки. Не могу разглядеть их лица без очков, но знаю: рот Кэролайн растянут в победной улыбке.       Первые капли дождя бьют по голым плечам, ветер обжигает кожу; несмотря на холод, лоб под челкой покрывается испариной. Бежать не имеет смысла — стервы побегут за мной, если это понадобится, до самого дома. Но сил сопротивляться у меня не остается.       Раскат грома, и я взвизгиваю от страха. Отрезать бы мой язык без костей, перебить ноги за беззубую трусость. Дождь плетью бьет меня по голому телу, и, обхватив себя руками, я нагибаю голову, избегая веток клена. Ноги сами несутся прочь на проезжую часть, как вдруг раздается визг тормозов. Машина, мой крик и новый раскат грома.

***

      — Эй! — Неуверенный хлопок по моим щекам. Кто-то опускается рядом со мной на колени. — Ты жива? Эй…       — Вполне, — выдавливаю я дрожащим голосом, разлепляя глаза. Вижу его как в тумане. Господи! Униженная, мокрая, едва одетая, лежу на разбитом асфальте и, судя по голосу, перед молодым парнем. Пытаюсь приподняться, но ничего не выходит. Глаза по-прежнему слепы, отчего слух кажется четче: гроздья дождя разбиваются о жестяной автомобиль, что бьет по ушам. Я больше не чувствую холода: его руки, не по возрасту огрубевшие, слегка шершавые, одевают меня в кожаную куртку, насквозь пропитанную запахом виски и мужского мыла. Собираюсь с силами, чтобы открыть рот, но вместо этого захожусь в рыданиях.       — Эй… — Его ладони трогают мои щеки. Сама того не ожидая, я, словно слепой котенок, лащусь к чужим рукам. Ничейный, дворовой, далеко не породистый и, возможно, теперь совсем слепой. — Не плачь. Я отвезу тебя в больницу.       Но я рыдаю, не в силах остановиться: сердце колотится о ребра, голова раскалывается, как пульсирующая кровь в синяке. Хочется вскочить на ноги, заорать и пуститься наутек, но страшная боль, лижущая ноги, не дает шелохнуться.       — Нет, — выдыхаю я осипшим голосом. Разнорабочим и кассирам на заправочных станциях не предоставляют страхование. Как и их детям.       Он поднимает меня с асфальта, будто я ничего не вешу, к счастью, не задавая неудобных вопросов:       — Идем, малышка. Скоро будешь дома.       В его машине я проваливаюсь в забытье, и дорога оказывается черным пятном в памяти, когда стою на деревянном крыльце своего дома. Рукава мужской куртки прячут дрожь пальцев, и она болтается ниже колен.       — Спасибо тебе, — обращаюсь к размытому пятну. Я нервно щелкаю пальцами, не зная, как показаться в таком виде родителям. Зрение едва проясняется: вижу свет, тьму дождливых туч, цветные блики и его силуэт. Облокотившись на перила, он смотрит куда-то вдаль. Хочу узнать его имя, сказать что-то еще, но слов не находится. Скрип прогнившей доски под его тяжелыми ботинками застает врасплох; резкий запах одеколона кружит голову. Он снимает с моих волос усохший лист клена и, звеня металлом в голосе, произносит:       — Не стоит. — И, бормоча что-то бессвязное, уходит, но его образ поднимает шторм в моей душе.       — Постой, — выпаливаю я. На негнущихся ногах делаю слепой шаг к нему. С минуту молчу, подбирая правильно слова из их полного отсутствия, но не получается.       «Спроси его! Ну же!»       Чернильное небо забирает его силуэт, и я протягиваю к нему ладони, неуклюже ища лицо. Он не противится. Я чувствую острые скулы под касанием пальцев, нос с едва ощутимой горбинкой, уголок губ, растянутый в легкой ухмылке, — наверное, потому как нахожу совсем юношескую щетину, растущую местами.       Как же он красив, понимаю я. Он очень красив… и… О боже! Видел меня такой! Я отдергиваю руку, быстро пряча свое горящее от стыда лицо. Спешу спрятаться в доме, но как только касаюсь дверной ручки, парень произносит:       — Меня зовут Дин, Дин Винчестер.