Когда началась гроза

Когда нас покидают, как им удается оставаться, исчезая?

Су-Фолс. Штат Южная Дакота. 2007 год.       Мой мир побагровел: воздух стал багровым, как и солнце, и небо. С неделю я лежу на железной кровати, подпертой книгами, и бездумно смотрю в потолок. Чужая комната внушает стойкое отвращение. Старик Сингер, чей дом мне так ненавистен, заходит два раза в день — чертыхается, бранится, заставляет есть, чтобы, как он выражается, «не подохла», но все тщетно: проходит больше двух месяцев, прежде чем я решаюсь выглянуть в окно и, видит бог, понять, что весь мир не рухнул. Не рухнул, когда я прижимала к груди бессильную голову, целовала холодные губы и пачкала ладонь в крови, лаская пустоту, где когда-то билось любимое сердце. Мое же — вовсе отяжелело. Быть может, убей я его собственноручно, дышалось бы легче, но нет. Его я нашла в гостиной, в луже крови, c вырванным сердцем и отпечатанным ужасом в глазах.       Ему — Чейсу Реннеру — было без недели двадцать семь лет. Он был без одного дня счастливый муж, чью фамилию я носила бы гордостью, бессмертной верностью и уважением. Он был и несомненно останется героем среди своих друзей и зверски убитым то ли «волком», то ли обезумевшей от ревности невестой, даже не пришедшей отдать ему дань уважения.       Да, меня там не было. Я не бросила горсть рыхлой земли и не оставила поцелуй на холодном лбу в знак прощания. Джон, чье имя запомнилось в этом нескончаемом кошмаре с десятого раза, увез меня той страшной ночью, не дав даже объясниться с убитой горем матерью, но оно и к лучшему.       Ни вещей, ни денег. Беспризорница. Отныне я, Хелен Сэйнт Патрик, единственный подозреваемый в убийстве несостоявшегося мужа и, по всей видимости, неверного.       — Балбеска, — раздается над правым ухом. Одеяло и подушка слетают с меня следом. — Я тебе не Рейчел Грин, чтобы таскать подносы с едой, и «Я буду рядом с тобой» не спою! * Или ешь, или, — Сингер со звоном бросает поднос на прикроватную тумбу, — подыхай на улице, как собака.       — С удовольствием, только вот вы с Джоном тошнотворно упрямые.       Я опускаю босые ноги на холодный пол, одергивая низ мужской рубашки, безразлично смотря на тарелку, до краев залитую кашей.       — Давно с ребенком нянчился? — И тут же замолкаю; язык мой без костей. Со слов Джона, жену Сингер пристрелил, когда та носила в себе демона, но ребенка — суждено не было. Он сжимает челюсти под поседевшей бородой; хочет чертыхнуться, но сдержанно выдает:       — Я не Джон — сопли вытирать не буду. Ни тебе, ни его сыновьям, ни кому-либо еще, но и умереть в этом богом забытом доме уж точно не позволю.       Сыновья? Джон ни разу не упомянул про них. Для меня он другого поля ягода: в нем ни единого следа образцового отца не прочерчивается. Ни дома, ни семьи, кочевая жизнь, полная затертых песен и одного духа мести. Да, мести, во имя чего только — знать бы причину. Он словно увяз в ней и кажется таким совсем забытым всеми, но человечным до мозга костей. Джон явно бесспорный человек своего «мира» — «мира», кишащего нечистью, злом. Но его так много, что сложно мне дышать.       Я встаю, беру чашу с кашей и выпиваю ее залпом, только бы успокоить старика, но желудок отказывает: давлюсь, заходясь в кашле. Вытираю рот рукой, бросаю ее на колени и не могу. Кажется, я ничего больше не могу. До чего жалкая…       — Бобби. — Джон вырисовывается в узком дверном проеме, с заросшей щетиной, в грязных вещах и очень усталый. Сингер плюется воздухом, бормочет: «Черт знает что», — и уходит под незримой просьбой. Джон молчит. Долго смотрит на меня, на искривившийся в тошноте рот и, вынув из кармана джинсов измятый платок, подходит к кровати, заботливо его протягивая.       — Как долго? — Я перехватываю его руку своей, но он молчит и даже не ведет взглядом. — Как долго, Джон?       — Забудь, — отвечает он таким тоном, как будто так и нужно. — Мы это обсуждали.       — Джон, моя мать… считает меня убийцей, точно я сбежавшая крыса с тонущего корабля!       — Знаю, но дело осложняется. Не будь свидетелей, ты могла бы…       — Да, я помню. Свидетелей, что видели, как мой несостоявшийся, нынче покойный муж привел в дом свою смерть в лице барменши из близ стоящего бара. — Где-то внутри, под надтреснутыми ребрами, противно ноет порядком надоевшая боль. — Я не ты, Джон, мне не сорвет голову на почве мести — меня она не интересует. Я просто хочу услышать свою мать.       — Послушай, Хелен, месть… Она…       — За предателей не мстят, — я ничего не желаю слушать, — их априори наказывают. И его наказали, но жизни это не стоило.

***

      В первой половине сентября ничего не меняется: кошмар верно следует за мной, словно тень, наступает на пятки и будит моим же криком, путая, где реальность, а где гостиная, раскрашенная уродливой краской. Сингер больше не стучится и не вламывается с дробовиком во время ночных кошмаров. Джон уехал с месяц назад.       Едва за окнами брезжит свет фар, и я спускаюсь на ослабших ногах по лестнице, ожидая последних вестей из дома, но вместо этого меня встречает распахнутая дверь и пустая, поросшая пылью гостиная. Сингера нет на диване, отчего странно — початая бутылка виски со вчерашнего вечера не тронута.       Помимо неокрепшего со времен ночи страха рождается тревога. Босыми ногами я шагаю по скрипучим доскам, крыльцу, мерзлой земле, но никого нет. Тишина — она настолько звенящая, еще чуть-чуть, и я закричу.       — Привет, — раздается голос за моей спиной, и я подпрыгиваю на месте, оправляя полы рубашки. Неуклюже убираю ладонью светлую прядь волос и медленно поворачиваясь: молодой, красивый, как дьявол, парень, облокотившись на перила, смотрит на меня с неподдельным интересом. — Адресом не ошиблась?       — Прошу прощения?       — В этом доме живет жутко ворчливый старик, и далеко не Роберт Плант*, — выдает он с ухмылкой. — Быть может, я смогу помочь?       Я молчу, сама не зная, напугана или сбита столку. На небе сквозь тяжелые тучи пробиваются ранние лучи солнца; где-то поблизости доносятся чужие голоса, отчего тревожней. Позади него вырастает двухметровый парень, на вид моложе, но его перепачканное кровью лицо приводит в тихий ужас.        — Сомневаюсь.       Предштормовой ветер усиливается. Волосы путаются, и я все так же неуклюже пытаюсь собрать их в хвост. Парень делает безразличный шаг ко мне, держа руки в карманах, но что-то меняется во взгляде. Он примирительно вскидывает руки, и его улыбка почему-то презрительно искривляет твердые губы.       — Я понял. Ты из тех малышек, что удачно выходят замуж. — Звучит как приговор. Выходят, да, выходят. Только вот я неправильная, бракованная, не состоялась. Его слова абсурдны, на слепых выводах, но отчего же я не злюсь, не хочу расцарапать его до тошноты идеальное лицо, а чешу пустоту внутри себя?..       — Ну уж явно не за таких, как ты. — Мой голос превращается в едва слышный рык, вызывающий у него ухмылку.       — Ты изменишь свое мнение, когда узнаешь, на что я способен. — Парень нахально осматривает меня с головы до пят. — Уверяю, ты найдешь во мне многое, чего нет в твоем муже.       Сукин сын!       Пустой желудок предательски сжимается, голос грозит превратиться в крик, открой я рот. Двухметровый вымазанный кровью парень закатывает глаза и движется в мою сторону, прихрамывая на левую ногу, но болезненно останавливается через три шага.       Страх съедает меня целиком: худшее пережито, чего осталось бояться? Смейся смерти в лицо, Хелен! Давай!       Я нарочито смело шагаю к нему:       — А как быть, если я ничего там не найду?       — Детка, там ты найдешь нечто большее, чем можешь себе представить.       Его «детка» бьет меня по лицу, подкашивает ноги, и отливает кровь от без того побледневшего лица. Быть не может, нет. Смотрю на него во все глаза, поднося онемевшие пальцы ко рту.       Ты… опустошил меня всю без остатка, был моим всем и ничем одновременно, боже! Даже сейчас, наяву, пресловутое déjà vu — никчемность и пустота, терзающая нервы, подобно гложущей кость собаке.       Столько времени прошло, что кажется, я тебя выдумала, но…       — Ты… Дин-карманник. Дин-карманник-Винчестер.       Он дважды моргает, и наглая ухмылка сходит с его лица. Поворачивает голову, смотрит на второго двусмысленным взглядом, затем на меня, заламывая бровь:       — Откуда знаешь мое имя?       Дин явно осознает, что школьным прозвищем его не звали около десяти лет, с тех пор, как семнадцатилетним хулиганом он покинул школу, и с тех пор, когда я, будучи девчонкой, так и не выбросила его из своей больной головы. Затем раздается контрольный выстрел:        — Мы переспали?       Штат Коннектикут. Нью-Хейвен. 1998 год.       Отвернувшись от черных окон, я быстро шагаю прочь из школы. Чужая среди чужих, идущая в начале жизни неровной дорогой, и одна из них он — Дин-Карманник-Винчестер, недосягаемый для меня, как луна, равно как и для каждой второй девчонки нашего класса, школы и двух кварталов подле нее.       Со времен моего спасения он стал для меня своеобразным героем. Высокий, сильный, в потертой кожаной куртке и вытертых джинсах. Он носит в карманах по семь штук медных кулонов, отстегнутых с пружинистых чокеров каждой, с кем спал. Каждую неделю. В компании Дина три-четыре старшеклассницы с глупыми улыбками, которые сопровождают его в столовой, на парковке, на капоте его машины. Одной только отцовской «Chevrolet Impala» хватает, чтобы узнать, какого цвета трусики у первой красавицы школы Кэролайн Смит.       Смит.. От ее имени сводит скулы, зато живот мутят бабочки от одного воспоминания, как вчерашним вечером не забытые мной грубоватые ладони Винчестера ласкали ее под школьной блузой и требовательно прижимали к себе за бедра.       Меня вновь обдает жаром, так же, как под пристальным взглядом его глаз, когда он застал меня на месте преступления. Вместо того, чтобы разозлиться, он улыбнулся, и я, идиотка, от смущения ответила ему тем же, как вдруг Кэролайн открыла рот:       «Чему ты улыбаешься, глупая корова? Исчезни!»       Знаю, Кэролайн отомстит мне за это… Вне сомнений. Грин и Дженис уже около часа ждут меня этажом ниже, за углом, у мужской раздевалки, когда Кэролайн скучающе пилит ногти.       Она действительно оказывается изобретательной. Еще бы — пойманная с поличным, занимающаяся сексом со школьным хулиганом, будучи церковной прихожанкой, которая носит кольцо целомудрия. К тому же, Смит без пяти минут будущая жена подающего надежды капитана команды по лакроссу. За то, что я видела, малым будет отрезать мне язык. Смерть более подходящее наказание, но менее изощренное, по мнению Смит.       Она встречает меня в тусклом свете с охапкой алых роз, только поздравлять меня не с чем. Гретхем наматывает на кулак мою косу, дергает вниз, вынуждая смотреть на свое отражение в грязном зеркале: мое лицо бледное, цвета бутылочно-зеленой кофты, связанной матерью. Где-то в углу сквозь серое пятно я замечаю незваного зрителя: Джек Ричер, которого Смит посчитала вернувшимся домой, раскрывает от удивления челюсть, как у скаковой лошади. В глубине души я ликую: Джек наконец увидит свою возлюбленную в правильном свете. Ради этого я готова стерпеть все, что уготовила Смит мне в наказание.       — Ты сказала, что тебя мучают издевками, — Кэролайн повторяет слова моей матери, сказанные в телефоном разговоре с директрисой. Она вдыхает аромат роз, перебивая вонь грязных носков и пота мужской спортивной формы. — Это правда? Не то чтобы меня это сильно беспокоило…       Дженис подходит ко мне, задрав полы моей юбки. Я открываю рот, но не произношу ни звука.       — Вчера вечером ты видела кого-нибудь на пожарной лестнице?       — Да. Тебя. — И ничуть не жалею. Гореть тебе в Аду, Кэролайн Смит. Гореть и видеть, как лицо твоего «посланного Богом» Джека искажается в надтреснутом зеркале; как паника стынет в твоих жилах. Как же я внутренне ликую! Нет, Кэролайн, нет. Я тебя не пожалею, а выдам с потрохами: — Тебя и Карманника.       За спиной слышно, как об пол ударяется клюшка для лакросса и уходящие шаги Джека. Кэролайн вражески выпячивает подбородок, показывая плотно сжатые губы. Грин и Дженис тут же переглядываются.       — Я выбью из тебя всю эту дурь, жирная корова. — Последнее, что могу разобрать в последующем кошмаре. Собрав в пальцах полные бутоны роз, Смит хлестает меня по бедрам, ногам, рукам острыми шипами. — Потаскуха! Ты никто и звать тебя никак! — Она валит меня на пол, седлает верхом, буквально слетая с катушек. — Тебе самое место в грязном детдоме! Лучше бы твоя мамочка купила себе вещей, чем таскаться в старых костюмах!       Кэролайн не унимается, ждет, пока я расплачусь, но мои зубы стиснуты до боли в деснах, до привкуса меди. Раны кровоточат, во мне будто зияет пустота, но ей мало. Грубо взяв мою голову, она перенимает из рук Дженис маникюрные ножницы, ранее порвавшие мое платье. Клянусь, я перестаю дышать. Она борется тонкими лезвиями с моими густыми волосами, но справляется и, в достижение цели, сует мне под нос отрезок моей косы, с кончиком хвостика с велюровой резинкой. После затыкает им же мой рот.       Я не знаю, как долго это длилось. Пережившая кошмар я оказываюсь в одном из школьных коридоров с задранной юбкой, и перепачканными кровью ногами. Даже не плачу. Сэм, живая тень своего брата, склоняется надо мной, бережно обтирая мои разбитые ноги.       — Хреновый из меня рыцарь. Знал же, что Смит тебя не оставит!       Я непроизвольно улыбаюсь, припоминая, как на Рождество Сэм подарил мне книгу о Короле Артуре, которую мы читали, прислонившись затылками к старому клену, перелистывали страницы и, находя его любимые отрывки, читали вслух.       — Сэм, времена Средневековья давным-давно прошли. Девы больше не ждут, пока их спасет рыцарь. Они сами разбираются с обидчиками.       — Нет, — перечит он недетским тоном. За его взгляд убилась бы любая, в его взгляде ты вырастаешь в собственных глазах, и за таких, со слов моей матери, выходят замуж. Только не выросшее сердце я отдала в чужие руки, но с ним кровно связанные. — Я должен был.       — Но не обязан.       Сэм больше не спорит. Настаивает поехать с ним и братом, боится отпускать одну в автобус — и я сдаюсь, но со мной на заднем сидении отцовского автомобиля он молчит, отпуская редкий виноватый взгляд. Я легонько задеваю его левой ногой, но тот больше похож на ежа, в чьих иголках путана детская обида.       Перед нами стелется коричневая дорога с грязно-зеленой лентой грунтовой полосы, размокшей от дождя. Тишина салона давит на плечи, лишь только Эксл Роуз поет про ноябрьский дождь*. Я ловлю свое отражение в зеркале заднего вида: волосы криво обрезаны и едва достают до лопаток. Меня, дуру, должна заботить реакция матери, частная школа, третья работа на горбу отца, как и лишняя бутылка крепкого, выпитая за ужином, но нет. Мысли мои далеки, только об одном Дине.       Он притормаживает у моего дома, и, слабо улыбнувшись ему в знак благодарности, я выхожу из машины. На удивление, следом выбирается Дин, кладя ладонь на мое плечо. Сэм с секунду мечется, но выходит следом:       — Хелен. — Я оборачиваюсь к нему, но он молчит. Чешет длинноволосый затылок, и на его скулах появляются красные пятна: — Мне нравятся твои волосы.       — Спасибо. — Я смущенно одергиваю взбитую тюлем юбку, порванную в трех местах. В этот момент Дин садится передо мной на корточки, по-детски дергая за нос:       — Нечего из-за нее сопли пускать — Кэролайн та еще стерва.       — Как раз в твоем вкусе. — Я тут же прикусываю язык: кто меня за него тянул? Крайне растерянная собственной глупостью, я отворачиваюсь. Дин встает на ноги.       — Запомни: я люблю плохих девчонок, но не стерв. — И, опуская голову, обдает щеку дыханием из диетической «Mountain Dew» с примесью ментоловой жвачки: — Мне тоже нравятся твои волосы, но предпочитаю покороче и светлее. Не злись на меня за Рождество, крошка, ладно?       Воспоминания о Рождестве бьют меня, словно в затылок. Зачем он это сказал? Зачем сказал это так, словно для него это что-то значит?       Спустя долгие часы ожидания я заведенной юлой встречаю мать в синем костюме в мелкую полоску — единственном из двух, что осталось приличным надевать на улицу, но ткань слегка давит ей в груди и тесна в бедрах. Она идет по дороге, неся два пакета с продуктами. Из одного четко виднеется бутылка виски, а во взгляде — измученное смирение.       Мама слегка тянет меня за щеку, добродушно улыбается, предполагая, что улыбнусь в ответ, но губы деревянные:       — Я хочу сделать модную стрижку, — выпаливаю я. — Как у Дженнифер Энистон. Или Кортни Кокс…       — Зачем тебе это, милая? У тебя чудесные волосы.       — Вовсе нет. — Я хмурюсь. — Надоели длинные волосы. Никто уже не носит дурацкие косы. Хочу отстричь их коротко и…       — И устроить у себя на голове воронье гнездо. — Она смеется, ставя передо мной диетический пирог. Я смотрю на него, морща нос. Сахара мне не видать, как новой прически. Сую в рот кусок теста, чувствуя, что меня вот-вот стошнит. — Хелен, я не хочу спорить попросту.       — Я тоже. Почему, как ты думаешь, меня дразнят? Да потому что я — белая ворона. Никто не носит старомодные платья и не вплетает ленточки в косички. На дворе не шестидесятые, мам… Я хочу быть как Бэйби*. У нее шикарные волосы!       — Допустим. Но тебе это не пойдет, ты другая. — Она меня без ножа режет. Ее взгляд только сейчас замирает на моих искромсанных волосах. — Кто это сделал? Кэролайн? — Я молчу — ответ ей и так известен. — Но вы…       — Были лучшими подругами.       Я проглатываю колючий ком в горле. Когда-то мы с Кэролайн были друзьями, плавали в одном бассейне с кроликами вместо передних пуговок на купальниках, и неудивительно, что в ее глазах я быстро пошла ко дну. Хотя бы потому, что была младше. И потому, что видела, как ее отец целовался с садовником. В старшей школе такой дружбы не бывает.       За спиной хлопает входная дверь: на пороге еле на ногах стоит отец, бросает портмоне на кофейный столик, следом букмекерские чеки, и замертво падает на диван, проваливаясь в пьяный сон.       Разговор окончен.       Но ближе к вечеру, когда мама вяжет в соседней комнате, я спускаюсь на цыпочках в гостиную, вытаскиваю из портмоне отца двадцатку, предварительно пересчитывая выигрыш на скачках, прикидывая, что про лишние деньги с пьяной головы он не вспомнит.       Следующим утром по дороге в школу я чувствую себя менее уверенно, чем нанося краску на волосы выровненные отцовскими ножницами. Я жутко нервничаю, когда жду Сэма на нашем месте, но он не приходит. Весь день я надеюсь, что они с братом появятся, но в школьном автобусе по дороге домой из разговора двух чирлидерш узнаю: Винчестеры забрали документы из школы. Думаю: хуже быть не может, но дома меня встречает отец с армейским ремнем в руках.       Наши дни       — Нет. — Язык прилипает к гортани, отчего ответ едва слышен. — Мы не были знакомы.       Дин долго смотрит мне в лицо, пытаясь узнать, но от толстой школьницы ничего не осталось. Он осматривает мои руки, обручальное кольцо, поднимается взглядом выше к нашивке на рубашке, и меж его бровей проступает складка:       — Я рад, — говорит он ровным тоном. — Не привык делить одну женщину напару с отцом.