Когда началась гроза

«Спасибо, Господь, за прекрасный ужин. За людей, которых я люблю и называю семьёй. За то, что даровал нам ещё один день на этой проклятой Земле, полный скорби и боли. За то, что забрал невиновных людей, но я надеюсь, они сейчас в лучшем месте. Я хочу верить, Господь, что то, через что мы проходим, оправдывает средства и ведёт нас к великой цели. К чему-то сильному и светлому, где мы все наконец обретём покой. Хочу верить, что мы не просто ввязаны в заданную тобою игру, в которой, судя по всему, нет никаких правил».

      — Хелен, да стой же ты, наконец!       Позади раздаётся визг тормозов, хлопок дверцы машины, торопливые шаги Дина. Он в очередной раз окликает меня. Судя по звуку, спотыкается, и маленький камешек прокатывается вперёд, после чего ударяется о крыльцо.       Не оглядываясь, я продолжаю упрямо идти к дому. В нём моё спасение. Дин не станет выяснять отношения при Бобби, оставит попытки поговорить со мной на потом, — я в этом уверена. И больше всего желаю в данный момент.       Весь проделанный путь до Су-Фолс, я только и делала, что прокручивала в голове заранее выстроенный с ним диалог, предугадывая разное развитие действий: мы рассоримся, может, расстанемся, он будет считать себя правым, или, напротив, будет распыляться в извинениях, или, пожалуй, мы сможем просто поговорить и расставить все точки над «и». Я была готова к каждому из вариантов ровно до того момента, пока он не нашёл меня в пекарне на Паркер-Стрит, где я остановилась разменять деньги.       — Чёрт, Хелен, я ищу тебя по всей округе! Ты должна была вернуться два дня назад! — Дин заметил, что посетители с интересом следили за нами, поэтому понизил голос. — Прошу, сядь в эту долбаную машину, давай поговорим как взрослые люди.       Я увидела его и… не совладала с эмоциями. Злость, которая, казалось, ранее уступила место разуму, одержала надо мной верх.       Студент, проходящий мимо, уронил свой рюкзак, а за ним — чашку с кофе, который выплеснулся на джинсы Дина. Воспользовавшись ситуацией, я вышла быстрее, чем он мог заметить. Понимала: бежать куда-то бессмысленно, мы всё равно встретимся в доме у Сингера. Но оставаться с ним наедине, в машине, пытаться поговорить — было выше моих сил.       Слыша шаги Дина совсем близко, ускоряюсь. Перепрыгиваю через ступеньки на крыльце, влетаю в дом (спасибо Сингеру, что не запирает дверь) и захлопываю её прямо перед его носом. Приближаюсь к лестнице, намереваясь запереться в спальне наверху, но вздрагиваю, когда входная дверь распахивается и громко ударяется об стену.       — Чёрт возьми, Хелен! — Услышав боль в его голосе, я спотыкаюсь о первую же ступеньку. Снимаю на ходу туфли, ругаясь себе под нос, потому что если ещё хотя бы минуту проведу в этой проклятой обуви, ноги сведёт судорога! — Выслушай меня! Ты даже не даёшь мне попытку, чтобы…       Я резко оборачиваюсь:       — Чтобы что? Дать возможность ещё раз солгать? — От его наглости у меня перехватывает голос. Сердце гремит как отбойный молоток, сильно и больно ударяя в ушах. Так и хочется кинуть туфлю прямо в лицо Дина!       — Мне жаль, что я не сказал тебе раньше! — выкрикивает он. Я отвечаю в тон ему:       — И правильно!       Мы уставляемся друг на друга. От обиды на глазах наворачиваются слёзы. Я рассерженно вытираю их рукавом куртки и первая отвожу взгляд.       Не стоило отвечать ему. Определённо не стоило.       Своими словами я словно открыла ящик Пандоры, и теперь эмоции захлёстывают меня одна за другой — злость, разочарование, боль, злость и снова невыносимое разочарование. Почему же всё так сложно, твою мать!       — Стоит мне только поверить, что всё может быть по другому… В то, что ты другой, как я снова и снова убеждаюсь в обратном.       — Я собирался сказать тебе! — настаивает он.       — Но не сказал!       Дин замолкает. Проводит ладонью по лицу, глядя то в пол, то на меня. Сквозь пелену, застелившую глаза, замечаю, что выглядит он куда хуже, чем двумя днями ранее в тюремной камере. На ключице, выступающей из ворота футболки, виднеется багровый синяк, руки до сих пор покрыты ссадинами. На джинсах уродливое пятно от кофе. Дин опускает голову, прослеживая за моим взглядом, и тут же морщится, схватившись за бок. Наверное, у него сломано ребро или два, и от нахлынувшего сожаления у меня скручивает живот.       Мне стоит невероятных усилий не броситься к нему, вовремя себе напомнив, что я не должна этого делать. Потому что он виноват и снова предал моё доверие.       Как это было с Кэсси, с моим выздоровлением, и вот теперь моя мать!       — Ты сделал мне больно, Дин, — наконец говорю я открыто и честно, пытаясь донести до него последствие его же поступков. — Наверное, у тебя были на то причины — они у тебя есть всегда, но ты в очередной раз решил, что будет лучше для меня, не спросив меня саму об этом. — Дин открывает рот, но я тут же его обрываю: — Уверена, ты хотел меня защитить, но сейчас… сейчас мне так больно, что смотреть на тебя тошно.       Дин засовывает руки в карманы, опускает взгляд в пол.       — Хелен…       — Пожалуйста, замолчи… — Понизив голос, качаю головой. — Ты был рядом со мной, каждый чёртов раз, когда я пыталась связаться с ней. Ты всё знал, но всё равно продолжал молчать. — Дин поднимает взгляд, и я продолжаю говорить, глядя ему в глаза. — Я думала, ты знаешь меня, мы, — показываю рукой на него и на себя, — знаем друг друга. Правда это всё, Дин, и я бы никогда не поступила так с тобой. Я…       … не в силах больше говорить об этом.       — Я просто хочу уйти.       — Хелен, я не хочу чтобы вот так всё заканчивалось, — надтреснутым голосом говорит он, нерешительно вглядываясь в моё лицо, поджимает губы, словно хочет сказать что-то ещё, не решаясь произнести слова вслух.       — Нечему заканчиваться. — С усилием возобновляю шаг, но, прежде чем мне удаётся подняться, Дин выпаливает:       — Она не хотела тебя видеть, Хелен.       Я останавливаюсь.       Смысл его слов доходит до меня не сразу, а когда это происходит, я растерянно оборачиваясь, но Дин смотрит куда угодно, только не на меня, и молчит, когда я больше всего на свете хочу, чтобы он этого не делал!       Какая ирония…       Никаких оправданий. Никаких: «Я не это имел в виду». Ни слова больше. Судя по всему, Дин сказал то, что хотел и чего я так просила, — правду.       Внизу раздаётся неловкое покашливание, за ним следует тяжёлый, немного шаркающий шаг.       Нехотя отрываю взгляд от Дина и вижу Сингера, поодаль от него — Джо и Эллен. Я не видела Харвеллов с момента пожара в Небраске, когда одержимый или нет Сэм поджог их бар. Наши взгляды с Джо встречаются, и я читаю на её лице что-то типа «вот дерьмо…».       Действительно, дерьмо.       Мы так увлеклись выяснением отношений, что даже не заметили присутствие остальных. Сэм выглядывает из-за угла гостиной, и я облегчённо выдыхаю. Пусть в глубине души знала, что он будет в порядке, но всё равно рада, что он смог добраться домой.       — Что ж. — Бобби сконфуженно поправляет козырёк бейсболки. — Рад, что все живы.       Он произносит слово «все» с особым подтекстом, бросая быстрый взгляд в мою сторону.       Меньше всего хотелось заставить Бобби или кого-то ещё обо мне переживать. Да уж. Наивно было предполагать, что моё отсутствие останется незамеченным.       — Я спущусь позже. — Поднимаю туфли и убегаю, прежде чем кто-то из них решит продолжить разговор. Дверь в спальню оказывается приоткрыта, и на меня накатывает тошнотворное ощущение дежавю, как в тот вечер, когда в доме появилась Кэсси. Тогда я ощущала себя такой же разбитой, потерянной, готовой сбежать в любую минуту.       Судорожно запираю комнату, молясь, чтобы Дин остался стоять на своём месте. Кидаю туфли в угол и сбрасываю куртку, а за ней пиджак, чтобы не задохнуться от собственного учащённого дыхания. Пульс зашкаливает, лоб и шея покрываются холодным потом.       Она не хотела тебя видеть.       Что, чёрт возьми, он хотел этим сказать?       Раздосадованно запускаю пальцы в волосы и уставляюсь на дверь.       Только то, что хотел, Хелен! Он сказал тебе правду!       Желаю рассмеяться и заплакать одновременно от собственной глупости.       А чего я, собственно, ожидала? Открытку со словами «Хелен, я скучаю»? «Жду в гости»? «Так держать»? Убийство Чейса, мой побег круто изменили и её жизнь тоже. Я и сама это понимаю. Она имеет право меня ненавидеть или, что хуже, считать убийцей.       Боже! Как же мне хочется верить, что это не так!       Зажмурившись, падаю на кровать, утыкаясь в подушку лицом. Снизу доносится разговор Бобби и Дина, и я жмурюсь от звука его голоса.       Почему он всегда пытается всё испортить? Дело в том, что он никогда не был ввязан в отношения дольше, чем на пару недель? Или… это его откровенное непринятие нас?       Не думаю, что своим молчанием Дин хотел меня как-то унизить, но почему каждый раз его поступки имеют обратный эффект?       Я вспоминаю его растерянный взгляд на лестнице.       Действительно ли он собирался сказать? Пытался ли? Может, тогда, в полицейском участке, когда нас прервал Сэм? Или… в той, извращённой, созданной Кастиэлем реальности?       Недолго думаю, и в памяти всплывает момент, когда мы сидели на качелях у порога нашего дома. Тогда лицо Дина приняло странное выражение, стоило мне только упомянуть мать.       Таким оно было и пятью минутами ранее — измученным виной.       — Я не собираюсь вступать с ней в диалог, но… Она моя мать, и мне нужно знать, что с ней всё в порядке.       — С ней всё хорошо.       — Думаешь?       — Я в этом уверен.       Я не могу сдержать страдальческий стон, вжимаю в подушку лицо и, закусив зубами ткань, вою что есть силы, а затем отбрасываю её в сторону.       Это был идеальный момент, чтобы признаться!       Кровать подо мной неприятно скрипит, когда я сажусь, подбирая под себя ноги. Недолго потупив взгляд о выцветший местами ковёр, замечаю стоящие в углу чужие женские ботинки. Пара джинсов аккуратной стопкой лежит на комоде у входа. По радио играет тихий рок. На прикроватной тумбе замечаю забытый мной томик Чарльза Дикинсона «Большие Надежды». Закладка оставлена не там, где я закончила читать в последний раз. Видимо, здесь остановилась Джо или Эллен.       Интересно, как давно они приехали? Знают ли о том, что произошло в самолёте? Связывался ли с ними Кастиэль?       От воспоминания о последнем меня охватывает горячее разочарование.       Последние дни я только и делаю, что задаюсь вопросом, где он был, почему не помог нам в Рок-Спрингс? Почему он и его Бог допустили гибель десятка невинных людей?       Прошло три дня, а я до сих пор не могу избавиться от воспоминаний, как обезглавленное тело Майкла замертво падает на асфальт. И вряд ли когда-то смогу.       По рукам бегут мурашки и, испугавшись своих воспоминаний, щёлкаю выключатель. Комнату заливает тёплый жёлтый свет, и я опасливо оборачиваюсь по сторонам.       Конечно, в комнате никого нет, но на всякий случай я оставляю свет зажжённым, а дверь в ванную открытой, когда снимаю костюм и принимаю душ так быстро, насколько это возможно. В какой-то момент ловлю себя на мысли, что моё поведение нелепо, как раньше, после просмотра фильма ужасов я неделями могла спать с включённым ночником, а когда Чейс пародировал звук из фильма «Проклятье*», я вопила, умоляя его прекратить. Один раз от страха я заехала ему пяткой в грудь. Случайно. Но всё равно того рода тревога не имеет ничего общего с тем ужасом, который происходит на твоих глазах. И после всего я искренне удивляюсь, почему до сих пор не свихнулась. Почему этого не сделали братья, Бобби или кто-то ещё.       Полная самых дурных мыслей и вопросов, ко второму часу ночи все ещё не могу уснуть, ворочаясь с одного бока на другой. Простынь изрядно съехала, одеяло скомкалось.       Интересно, придёт ли Джо? Может, всё же стоило спуститься раньше и не стеснять её и Эллен?       Встаю с кровати, намереваясь спуститься вниз выпить воды, когда на лестнице раздаются шаги, а после закрывается дверь в комнату Сэма напротив.       Шагаю к двери, но тут же замираю, замечая в щели между дверью и полом тень мужских ботинок.       Дин…       Если быть до конца честной, больше всего на свете сейчас я хочу, чтобы он вошёл в спальню, а затем просто обнял меня. Хочу позволить себе найти в нём утешение и забыть обо всём. Но что-то продолжает удерживать меня на месте. Уверена, Дин стоит там, пребывая в таком же смятении, но минутой спустя всё же уходит.       Свет в коридоре гаснет. Соседняя от спальни дверь тихо закрывается.       Я возвращаюсь в постель, дав себе обещание, что завтрашний день определённо будет лучше. Как никогда, хочется верить в это.

***

      Утром следующего дня я с трудом встаю с постели. Чищу зубы, собираю влажные после душа волосы в тугой хвост, натягиваю старую университетскую толстовку и выхожу из ванны, когда дверная ручка опускается и в проёме между дверью и комнатой появляется голова Сэма.       — Что ты делаешь? — Нахмурившись, я обхватываю себя руками.       — Проверяю как ты, — Сэм неловко замолкает. — Вчера ты так и не вышла из комнаты.       — Я очень устала.       Тогда Сэм спрашивает, как мне спалось, но я отвечаю: «Так и не уснула». Справляюсь о его самочувствии, на что получаю такой же сдержанный ответ: «Бывало и лучше». Разговор не клеится и, наверное, Сэм чувствует ту же неловкость, что и я. Ожидаю, что из-за моей несговорчивости он уйдёт, но, напротив, Сэм входит в комнату, тихо закрывая дверь.       — Не против? — Он кладёт блестящий розовый свёрток на комод, рядом с вещами Джо и Эллен. Из любопытства заглядываю ему за спину, но Сэм нарочно закрывает вид собой. Тогда я застёгиваю толстовку и неуклюже пожимаю плечами.       — Ты уже вошёл.       Сэм поднимает на меня осторожный взгляд, и мне становится стыдно за свою грубость.       Он ни в чём не виноват.       Естественно, он знал с самого начала, о том что происходило с моей матерью, но я не вправе на него злиться. Это был не его секрет, чтобы о нём рассказывать.Я не рассказала ему о сделке Дина с дьяволом, поэтому, наверное, теперь мы квиты.       Сэм заламывает руки, отступает обратно к двери, но я его останавливаю:       — Прости, — уже мягче говорю я. — Не знаю, что со мной.       Сэм грустно улыбается:       — Понимаю. Все мы немного не в себе.       Теперь моя очередь отвечать ему улыбкой, пусть и натянутой.       — Сомневаюсь, что настолько. Эллен и Джо, наверное, посчитали меня, — я кручу пальцем возле виска, — чокнутой. Если в первую нашу встречу, когда я приехала в бар в ночной рубашке, они этого не сделали, то вчера точно в этом убедились.       — Нет, конечно же нет, — горячо протестует Сэм. Боже, он такой милый. — Хелен, на нас в последнее время столько всего навалилось. К тому же ты оказалась втянута в чужую войну. Я хочу сказать, — он внимательно на меня смотрит, стараясь донести всю важность сказанных слов, — что ты дома и можешь быть собой. Мы здесь все чокнутые.       — Ты прав, кто в этом доме не без привета?       Сэм довольно кивает головой.       — Точно.       И снова тишина. Сэм ёжится, бросает взгляд на окно, и я догадываюсь, что он проверяет, не отставила ли я его открытым. В комнате очень холодно, от старых окон тянет воздух. Не припомню такой морозной и снежной зимы, как эта. Сильнее укутавшись в толстовку, щёлкаю кнопку обогревателя возле кровати, но тот отзывается пустым звуком, а после и вовсе выключается.       Замечательно.       Сэм продолжает стоять у двери, наблюдая как метель за окном усиливается едва ли не с каждой минутой, никак не помогая с темой для разговора, пока я ковыряю носком пол.       Что ж…       — Как себя чувствует Дин? — Думала, более неловко быть уже не может. — Мне кажется, у него сломано ребро.       — С ним всё будет хорошо, — спокойно отвечает он. — Дин волновался о тебе, Хелен. Мы все. Когда ты не приехала в назначенное время. Ты была одна, без защиты, на тебя могли напасть, выследить… — Сэм продолжает смотреть в окно, но его взгляд кажется расфокусированным, словно сейчас он представляет все возможные варианты событий. — Я до сих пор считаю, что это была идиотская мысль разделиться.       Вдоль позвоночника ползут мурашки. Во рту пересыхает, и я с трудом сглатываю.       — Извини, что заставила вас с братом, да и всех, изрядно понервничать, но я правда не могла сесть в тот поезд. — Желудок совершает сальто, меня тошнит от чувства вины. — В тот момент, я действительно не думала о последствиях…       Не думала о том, что меня хватятся, будут искать, думать о самых худших из вариантов. Они же запросто могли решить, что до меня добрался всадник. Или одна из этих плешивых собак.       Чё-ё-ёрт…       Дин, должно быть, чуть не сошёл с ума!       Застонав, закрываю ладонями лицо.       Оно горит от стыда и собственной глупости! Хочется залезть под кровать или лучше провалиться сквозь землю в самое пекло. Таким, как я, там самое место.       — Хелен, я твой друг. Ты можешь рассказать мне всё… о том, что случилось.        Прошло много лет. Не знаю, уходит ли с ними дружба, но ближе, чем он, у меня никого никогда не было. Сейчас я очень нуждаюсь в друге.       Не отрывая рук от лица, делаю глубокий вдох и медленный выдох, выкладывая как на духу то, как была напугана.       На моих глазах не стало Майкла, самым жестоким способом, который можно представить. А мы… мы даже не говорили о том, что произошло. Дин всё время спрашивал: «Хелен, ты в порядке? Хелен?», а я только и делала, что кивала, снова и снова.       Конечно я была не в порядке! Но молчала, потому что, чёрт подери, было что-то важнее моих чувств — нам нужно было вернуться домой! Братья не были уверены, что федералы сочтут нас погибшими во время взрыва в участке, а значит, оставаясь вместе, были в большей опасности.       Так, поздно вечером, в день после случившегося, мы разделились на железнодорожном вокзале в Роулинсе. Согласно плану, Сэм должен был добраться до Каспера и пересесть на автобус, который прямым рейсом следовал до Су-Фолс. Дин — взять напрокат автомобиль в том же городе. Мне оставалось двумя рейсами добраться до Рапид-Сити в Южной Дакоте и пересесть на поезд, следующем до города.       Но я этого не сделала.       Я рассказываю, как, выйдя на платформу по прибытию в Рапид-Сити, меня захлестнула паника. Костюм резко показался очень тесным. Я не могла в нём дышать. Вокзал, снующие туда-сюда люди, вгоняли в неконтролируемый ужас. Горло душили слёзы. Перед глазами то и дело всплывала картина, где Сэм и Дин пытаются спрятать обезглавленное тело Майкла под обломками горящего здания.       Быстрым шагом я покинула платформу, распихивая локтями людей. Находясь словно в тумане, поймала такси и сняла номер в ближайшем мотеле. Решила — разумно переждать ночь и разобраться с тем, что делать дальше. Не могла в этом состоянии сесть в поезд. У меня была настоящая истерика. Помню, как пустила в ванную сильный напор воды, опустилась в неё с головой и закричала. Кричала долго, что есть силы, но легче не становилось, только хуже.       Всю ночь меня тошнило, а наутро я уснула. Я проспала больше восемнадцати часов, а после привела себя в порядок и отправилась на вокзал.       Вот такая история.       Спиной падаю на кровать, не отрывая рук от лица. Сэм продолжает стоять на месте, затем тихо подходит, и кровать жалобно скрипит под его весом, когда он ложится рядом.       Наши плечи соприкасаются, руки — на близком расстоянии друг от друга. Время словно отбрасывает меня на одиннадцать лет назад, когда мы после школы часто зависали у меня в спальне; обсуждали последний эпизод звёздных войн, ели шоколадное печенье и пили домашний лимонад, который делала моя мама (естественно, ни в том, ни в другом не было ни грамма сахара). Как мы лежали, точно так же, бок о бок, когда я жаловалась ему на девчонок из класса, а Сэм на своего брата, называя его «настоящим засранцем».       Наша с ним дружба всегда была немного иной. Глубокой. Даже, может, чуточку наивной. Слова не всегда были нужны. Нам нравилось просто лежать, смотреть в потолок и молчать. В этом был свой шарм, своя любовь, своя откровенность и недосказанность. Но только сейчас я не чувствую былой непринуждённости или лёгкости, а мускулистое тело Сэма напряжённо так сильно, что чувствую это рукой.       Многие годы после их отъезда я тосковала по Сэму. По его улыбке, немного суховатому юмору, по тому, как он пел «Живя молитвой»*, а его голос принимал высокую тональность, когда он исполнял строчку «Ты живёшь ради борьбы, если это всё, что тебе остаётся».       Я часто размышляла, что могло быть, если бы они не уехали в мае девяносто восьмого? Смогла бы я отпустить чувства к Дину? Или смогла бы завоевать его сердце? Сопроводил бы меня Сэм на выпускном балу? Дружили бы мы вечность, или после окончания школы перестали общаться, поступив в разные колледжи?       Как сильно мог изменить нас тот рождественский вечер?       Когда мать привезла меня к ним в мотель. Помню, как неделю упрямо настаивала, что больше не хочу принимать участие в церковном хоре, как она остановила машину у мотеля, в котором жили ребята, и каких усилий мне стоило убедить её, что ей не о чем переживать.       — Мотель? Их семья живёт в мотеле?! — вопила она.       Помню, как нервничала, и как дверь мне открыл Дин. Его волосы были уложены гелем лучше, чем обычно, во рту болтался чупа-чупс. Его губы слегка окрасились в лёгкий розовый оттенок. От него пахло вишней, одет он был в толстовку Guns N' Roses и рваные джинсы, которые сидели низко на бёдрах, а босые ноги касались пола. Никогда не забуду, как впервые в жизни испытала возбуждение, покалывающее внизу живота. Дин был так обаятелен и красив, что я пожалела о том, что позволила матери одеть меня в рождественский свитер.       — Почему всегда так тяжело, Сэм? — вдруг спрашиваю я. — Почему всегда должно быть так сложно…       Он тяжело вздыхает.       — Я уже давно перестал спрашивать себя об этом. — Сэм поворачивает ко мне голову. — Я устал спрашивать себя, почему Кастиэль не явился помочь нам. Не знаю, зачем Дин понадобился Богу. Должно быть, это что-то очень важное, раз он прислал Ангела на его защиту.       — В таком случае он плохо справляется со своей задачей. Не верю я больше ни в Бога, ни в благие намерения.       — Нравится нам или нет, но он необходим в качестве союзника, — урезонивает Сэм. — И мне хочется верить, что на то у него были причины.       Я фыркаю от отвращения:       — Какие здесь должны быть причины? Тем ребятам из участка было, наверное, не больше двадцати. Они не заслуживали такой смерти! Бранс, Виктор… Знаю, он плотно сидел у вас на хвосте, но разве он виноват в том, что не верил в существование чего-то сверхъестественного? Виктор пожертвовал собой, чтобы дать нам возможность уйти. Он старался защитить своего друга и погиб за идею, что всё может стать лучше. Какова же ирония, что Майкла обезглавили двадцатью минутами позже.       На глазах наворачиваются слёзы, и я отворачиваю от Сэма голову.       Братья, да и я тоже, встали на путь всего этого сверхъестественного добровольно. Добровольно-принудительно. Это всё касалось их: их прошлого, их самих. Но эти ребята из участка — это был не их выбор. Они не хотели видеть того, что видели, и уж точно ни один из них не хотел умирать.       — Майкл принял решение уйти из ФБР, потому что запутался. Хотел поступить правильно, был хорошим человеком, и он не заслужил такой смерти. Ни один из тех парней, кто был там.       — Хелен, — осторожно начинает Сэм, но я не слушаю.       — Понимаю, для вас явление смерти уже дело привычное, как почистить зубы или купить к завтраку молоко, но… Я чувствую себя ужасно, будто кровь этих ребят на моих руках!       В спальне воцаряется тишина. Я разбита и зла, но не знаю, на кого больше: на себя, Бога или на весь мир.       Сэм находит мою руку своей, и, как в детстве, сцепляет наши пальцы. Когда кто-то из нас грустил, никто не говорил: «мне очень жаль», «скоро всё наладится», эти слова никогда не делали лучше, наоборот раздражали. Поэтому у нас был свой способ поддержать друг друга молчаливым присутствием рядом.       — Как думаешь, почему Дикая Охота убила Майкла, но не тронула нас? — В ответ на вопрос Сэм смотрит на меня с сожалением. — Мы следующие, да?       Ему необязательно отвечать. Мы оба знаем ответ. Мы, как и Майкл, стали свидетелями Дикой Охоты… а значит, если верить одной из книг Сингера, нас ждёт та же участь. Вопрос остаётся только во времени, и что-то подсказывает, что его у нас не так много.       С тяжёлым вздохом Сэм садится на кровати.       — Вчера я всё не мог уснуть. Всё пытался уловить какие-то изменения. Почувствовать что-то другое.       Я не сразу понимаю, о чём толкует Сэм. Вслед за ним приподнимаюсь на локте, не решаясь спросить, о каких изменениях идёт речь.       — Азазель? — быстро догадываюсь я.       Он-то и стал катализатором всего, что произошло после его смерти.       Помедлив, Сэм кивает.       — Я думал, с его смертью придёт облегчение, освобождение, отмщение, которое ожидал почувствовать отец, да и мы с Дином многие годы. Думал… — Он проводит ладонью по лицу и роняет руку. —… боль от потери мамы и Джесс утихнет. Думал, его смерть поставит точку.       Но его смерть ничего не изменила. Они так долго жили местью, а теперь… столкнулись с тем, что ничего не изменилось. Жить легче не стало, мир остался таким же серым. Поэтому говорят, что не бывает бывших алкоголиков; человек, вернувшийся с поля боя, остаётся инвалидом на всю жизнь. Так и с ними. Я уже думала о том, что от пути охотника нельзя уйти и, проснувшись утром, просто забыть. Это то, что будет жить с тобой всё время, до самой смерти.       — Я, идиот, думал, что после всего каким-то образом смогу вернуться в колледж, пусть под фальшивым именем. Займусь тем, что мне действительно нравится. Или продолжу охоту вместе с Бобби, не знаю. Я хотел для Дина той жизни, которую у него отнял отец. Ему так рано пришлось повзрослеть, чтобы заботиться обо мне. Он всегда старался для всех кроме себя, а за любую, даже незначительную оплошность, отец его наказывал. Я, конечно, тот ещё мудак: редко задумывался о том, через что Дину приходилось проходить каждый день. А когда я уехал в колледж, как последний засранец, делал вид, что это всё меня больше не касается. Вбил себе в голову, что они оба просто законченные на голову психи. Мне было удобно так думать. Чтобы было не так стыдно за то, что оставил брата. Я ушёл от отца, но не подумал, что тем самым я бросил брата, который всю жизнь обо мне заботился.       — Сэм… — зову, глотая слёзы.       Сердце сжимается от сочувствия. Даже представить не могу, насколько ужасно он себя чувствует, произнося слова вслух. Становится трудно дышать, словно воздух пропитан нашими откровениями.       Сэм ерошит густую чёлку, стараясь не встречаться со мной взглядом.       — Я наломал столько дров, а он всё равно пошёл на этот чёртов перекрёсток и продал за меня душу. Ты не представляешь, Хелен, каким последним куском дерьма я себя чувствую. Чёрт, я так злюсь на него!        — Ты не имел права решать за меня и жалеть меня тоже. Пусть… это будет глупо, но лучше бы я глотала таблетки горстками как «тик-так», зная, что такой жизни у нас не будет. — Я взмахиваю рукой в сторону ресторана. — Но представь, каково это — знать, что дело не в нас, а потому, что тебя не будет вовсе!       — Я тоже, — срывается с моих губ. — Но он не мог по другому, ты же знаешь.       Потому, что Дин самый преданный человек, которого я когда-либо знала. Иногда кажется, кроме как через страдание, он не может выразить свою любовь. Не могут они двое. Но они в этом не виноваты. Их этому не учили.       Дин бы не смог жить в мире, где его брат мёртв. Мёртв по его вине, даже если это неправда. Настолько не смог, что готов отправиться в Ад, обрекая Сэма ровно на те же страдания.       Но всё же означает ли появление Кастиэля, что Дина могут освободить от сделки? Это то, что я боялась спросить у Дина. Спросить у самого Кастиэля, хотя вряд ли бы это что-то дало с его манерой говорить загадками.       — Смерть Азазеля привела за собой ещё больше последствий и проблем, которые нужно решить, — голос полон разочарования от несбывшихся ожиданий. — Ничего ещё не кончено. Предполагаю, раз Азазель не смог открыть врата Ада, значит, это попытается сделать Дикая Охота, его предшественники или кто-то ещё.       Сэм прав — это вряд ли когда-то закончится.       — Значит, придётся повременить с возвращением в колледж. — Я беру его за руку, стараясь успокоить. Нужно срочно сменить тему разговора, пока Сэм окончательно не раскис. — Если честно, вечеринки в братстве — самые худшие, на каких я только бывала. Ты когда-нибудь пил пиво из бочки вверх ногами? — Сэм непонимающе хмурится, но я улавливаю на его лице тень улыбки. Так и читаю: «Хелен, что за хрень ты несёшь?!» — Нет? Хотя, да, это неудивительно, в общежитиях Дельта очень низкие потолки, а с твоим-то ростом…       — Хелен, — Сэм наконец улыбается, мотая головой, — прекрати. Не нужно меня успокаивать.       — Ты мой друг и слушал, как меня тошнило всю ночь! Конечно же нужно!       — Я — плохой друг, потому что я не очень-то обрадовался, когда у вас с Дином завязалось. — Сэм поспешно добавляет: — Не подумай, я не преследовал и не преследую никаких целей, нам уже не по тринадцать, но считал, тебе будет лучше без нас. Мы — это яд, Хелен. Всё вокруг нас словно сгнивает. Наша жизнь — это череда боли и смерти.       — Неправда, — твёрдо говорю я.       — Правда, и ты знаешь, что это так. От нас одни неприятности, а ты всегда хотела жить нормальной, обычной жизнью. Ты так этого заслуживаешь.       — Как и вы с братом, — подмечаю я.       И снова молчание.       — Ладно, нужно заканчивать с этим, а то ещё немного, и я начну заплетать тебе волосы.       — Если честно, мне больше нравилось, когда ты красил мне ногти.       Сэм густо краснеет, и я разражаюсь хохотом. Правда, это было один раз, потому что я сломала руку, а Нэнси Миллер одолжила мне самый крутой розовый лак для ногтей от «Kiko» на один день.       — Ты никогда не расскажешь об этом моему брату, — Сэм грозит мне пальцем. Я сдаюсь, поднимая руки:       — Даже мысли такой не было.       Сэм гримасничает, передразнивая мои слова, и я отвечаю ему тем же, скосив глаза, на что он показывает мне язык.       — А говоришь, нам уже не по тринадцать, — с улыбкой замечаю я.       Сэм встаёт, я перекатываюсь на живот, мотая ногами. Его явно забавляет моё поведение, и я рада, что хоть немного смогла его развеселить.       И поднять себе настроение тоже.       Сэм берёт с комода свёрток в подарочной бумаге и передаёт мне.       — Я купил её ещё до нашего отъезда из Нью-Хейвен. Мы часто переезжали, поэтому однажды я оставил её у Бобби. Хотел отдать раньше, но не знал, как ты к этому отнесёшься. — Сэм выглядит смущённым. — Прошло столько лет. Но, в общем, с наступающим Рождеством.       Сегодня канун Рождества? Я совсем забыла об этом!       — Спасибо, Сэм. Очень мило с твоей стороны, но, — теперь смущение чувствую я, — у меня для тебя нет подарка.       Заговорщическая улыбка озаряет его лицо.       — Для меня будет лучшим подарком, если ты поговоришь с моим братом.       Так я и думала. Конечно, я собиралась поговорить с Дином. Иначе зачем бы я вернулась? Сломать всегда легче, чем построить, и позже мы с Дином обязательно всё уладим. Когда я действительно буду к этому готова. Но, судя по надежде в глазах Сэма, готовой нужно быть прямо сейчас.       — Я сделаю это, но не потому, что ты подарил мне. — Рву обёртку, и из горла вырывается визг, когда вижу перед собой «Кошмар перед Рождеством»* — Боже, Сэм! Спасибо!       Я бросаюсь ему на шею, крепко обнимая.       — Это лучший подарок на Рождество!       Не считая поцелуя его брата, верно, Хелен?       Сэм неловко приобнимает меня одной рукой.       — Рад, что спустя много лет тебя ещё радуют такие мелочи.       — Ты, должно быть, шутишь! Классика бессмертна! — Я отстраняюсь, продолжая рассматривать кассету в руках.       Сэм направляется к двери, но прежде чем уйти, оборачивается:       — Хелен, обида — это пустая трата времени, особенно когда завтра может не наступить.

***

      Когда я спускаюсь, Эллен и Джо возятся у плиты. Суетливо выключив конфорку, Эллен снимает с огня кастрюлю, сливает воду, и от пара, поднявшегося над раковиной, запотевает окно.       — Привет.       — О, доброе утро, — отзывается Эллен. Джо чуть приподнимает подбородок — не смотрит на меня, но слабо кивает головой в знак приветствия. — Лишние руки нам как раз не помешают.       — Рада буду помочь. — Я подхожу к столу. Джо что-то усердно помешивает в миске. — Что это?       — Чили, — отзывается она и добавляет в кастрюлю масло. Аромат томатов и свежесрезанной зелени наполняет кухню, рот наполняется слюной.       — Пахнет потрясающе. — Эллен благодарно улыбается, но Джо кажется раздражённой. Так, самое время извиниться, просто сорвать пластырь, на раз-два-три. — Я не хотела чтобы вчера всё так вышло. Извините, что вам пришлось это услышать, и…       — Всё в порядке, — обрывает меня Джо, и теплота в её голосе на секунду обескураживает меня. На этот раз Эллен одаривает меня улыбкой, какой-то полной сожаления или сочувствия, и прежде чем вновь отвернуться к посуде, говорит:       — Всем сейчас нелегко.       Это точно.       Перед уходом Сэм рассказал мне об их плане — отметить канун Рождества.        — Праздничный ужин? — удивилась я. — Считаешь — это правильно после всего, что произошло?       — Думаю, это последнее, что зависит от нас. Завтра мы собираемся закончить начатое. Отправимся в Дьявольскую ловушку, и этот бой для кого-то из нас может стать последним.       Слишком много произошло, слишком многих потеряли, потому в словах Сэма был сильный смысл, — мы были в том участке, были на волоске от смерти, но остались в живых, и кто знает, что нас ждёт в следующем году. Через месяц, неделю, завтра?       У меня есть выбор — дальше предаваться боли и скорби, только я ничего уже не исправлю. Но я могу сделать всё возможное, чтобы поддержать дорогих мне людей и насладиться этим днём. Возможно, в последний раз.       Эллен передаёт мне муку, яйца и миску, в придачу — несколько рождественских форм для выпечки.       — Отлично, рождественское печенье!       Я смешиваю, раскатываю тесто и леплю несколько ёлочек и звёзд, вспоминая, как, когда мне было шесть, мы с мамой впервые приготовили его вместе, и это стало нашей маленькой традицией. Маме достался рецепт от моей бабушки, а ей — от прабабушки и так далее. Не знаю, насколько глубоко корнями уходит наш фамильный рецепт, но пару раз у меня закрадывались сомнения, что бабушка просто переписала рецепт с коробки шоколадного печенья «Нестле».       Я любила Рождество. Всегда. И до сих пор самым лучшим воспоминанием остаётся то, как воодушевляло его волшебное время, словно с тем, как выпадает снег, всё вокруг светлеет. Становится чище. Свободным от боли. Подобно дождю, который смывает собой грязь и снег. Рождество всегда вселяло надежду в то, что новый год будет лучше предыдущего, что всё ещё может наладиться, главное — не терять веры.       Сейчас она нужна всем нам.       Пока мы готовим, Эллен и Джо рассказывают, как выехали из Нью-Дейви сразу, как только узнали о появлении Ангела. О том, что были на полпути, когда Бобби сообщил о нашем безумном плане, который в итоге пошёл не как надо, с того самого момента, как его сняли с самолета. Эллен и Джо должны были забрать его из Су-Фолс и вместе отправиться на кладбище, где, предположительно, находятся врата в Ад. Но мы пропали. Они не знали, что делать. В новостях не афишировали дело с самолётом, предположительно, боялись таких слов, как «терроризм», и всё, что оставалось, — это ждать. Первым приехал Сэм и ввёл остальных в курс дела, позже вечером появился Дин. Им оставалось ждать только моего появления.       За ужином, к большой неожиданности для всех, Бобби предлагает прочесть молитву.       «— Мы благодарны, потому что мои люди здесь, живы, и мне есть, за что благодарить того парня на небесах. Каждый день, имея дело со смертью, я хочу хотя бы один день подумать о жизни. — Он окинул каждого из нас долгим взглядом, затем продолжил: — И я не хочу видеть унылые морды. Мы будем есть, пить, улыбаться. Давайте забудем хотя бы на вечер обо всём сверхъестественном дерьме и выпьем за это! Аминь».       На старом виниловом проигрывателе Бобби играет пластинка Фрэнка Синатра. Впервые с момента моего пребывания здесь в доме слышится что-то кроме ругани возбужденных дикторов матча во время игры плей-офф.       Комната наполняется парами алкоголя, запахом остывшей еды, и рождественские песни сменяются одна за другой. Сидя на кухонной тумбе, Джо машет ногами, подпевая в такт песни «На прошлое Рождество» группы «Wham!», и получается у неё замечательно. Эллен подхватывает последние строчки куплета, и они с Бобби в унисон заканчивают её. Никогда раньше не слышала, чтобы Бобби пел. Да чего уж, я никогда не видела никого из присутствующих такими счастливыми, расслабленными и… беззаботными.       Не успеваю я сесть в кресло, как Сэм подходит ко мне и, ущипнув меня за щеку словами: «Как же я ненавижу эту песню», тянет за собой в шуточном танце обратно. Он не отходит от меня весь вечер, словно боится, что я сбегу, или старается наверстать упущенное. Понятие не имею, но мне весело. Весь вечер я искренне улыбаюсь, смеюсь и получаю настоящее удовольствие, насколько это возможно. Когда мы играем в дженгу, я и Дин часто соприкасаемся руками, обмениваемся парой слов, но ни один из нас не решается поговорить, как взрослый.       Вдоволь наговорившись со всеми и допив третий бокал вина, я плюхаюсь на диван, вытягивая перед собой ноги. Они невероятно гудят! Наверное, студенткой, я никогда столько не танцевала на вечеринках, которые устраивали сестринства. Три раза в неделю!       Обведя комнату взглядом, замечаю Дина в противоположном конце комнаты, который так же, как и я, отделился от остальных. Он более задумчив, чем обычно. На его лице мелькает тень тревоги, когда наши взгляды встречаются, но на этот раз он первым отводит взгляд.       К нему подходит Джо, и, появившись буквально из ниоткуда, Сэм загораживает мне вид.       — Полегче, парень. У меня создаётся впечатление, что ты меня преследуешь. — Я подозрительно прищуриваю глаза. — Или брат надоумил тебя развлекать меня весь вечер?       Взяв со стола два бокала вина, он, потянувшись, протягивает один мне и садится рядом.       — Стараюсь наверстать упущенное. Можем представить, что сегодня наш выпускной вечер.       — Тогда бы мы точно столько не танцевали, а стояли как аутсайдеры у стены.       Ухмыльнувшись, Сэм закидывает мне руку на плечо. По-дружески. Ничего лишнего, как в старые добрые времена.       — Уверен, Дин бы не дал нам этого сделать.       С другого конца комнаты мне плохо его видно, но всё же я замечаю, как он на мгновение перестает слушать Джо, словно застывает. Исподлобья одаривает нас коротким взглядом и снова возвращает внимание к ней, словно теряет к нам интерес, но, уверена, он попытается услышать, о чём мы говорим.       Сэм наклоняется к моему уху:       — Я ненадолго отлучусь, съезжу в пекарню на Паркер-Стрит, за рождественским пирогом для Дина.       — Но там такая метель, — возражаю я.       — Нестрашно, а вот Дин без пирога…  — Сэм снова гримасничает, изображая дикий ужас. — К тому же эта комната кажется слишком тесной, чтобы выдержать двух не разговаривающих друг с другом людей.       Я шуточно ударяю его локтём в бок, на что он заливается смехом, затем встаёт и, перекинувшись парой слов с остальными, уходит.       Джо и Эллен принимаются собирать грязную посуду со стола. Я поднимаюсь следом, выбрасывая салфетки и пустые бутылки в мусорный пакет, перенимаю у Джо стопку грязных тарелок, настаивая, что вымою всё сама. Уборка, особенно мытьё посуды, всегда здорово прочищали мозги.       Включаю воду, намыливаю тарелку и отставляю её в сторону. Из комнаты доносятся обрывки «Танец-вспышка», и, качая бёдрами, я принимаюсь за другую тарелку. Закрываю глаза, чувствую ритм и напеваю:        Что за чувство! Жить — значит верить. Я могу получить всё. Теперь я танцую всю жизнь.       Позади слышится возня, как посуда ударяется о другую и, улыбнувшись, я оборачиваюсь.       — Джо, я же сказала, не стоит…       Но вместо Джо передо мной стоит Дин. От неожиданности я подпрыгиваю на месте, роняю вилку, которая с грохотом ударяется о посуду в раковине.       — Что ты здесь делаешь? — слова идут вперёд мысли. Чёрт! Он застал меня врасплох!       Дин медленно ставит рядом с раковиной бокалы, снимает с крючка полотенце и принимается вытирать чистую посуду.       Не двигаясь, я внимательно за ним наблюдаю.       — Пришёл помочь. — Кладёт сухую тарелку в шкаф. — Если тебя это беспокоит, можем не разговаривать.       Ла-а-а-дно…       — Хорошо, — голос слишком хриплый, и, отвернувшись, я прочищаю горло.       Весь вечер я оттягивала момент нашего разговора насколько могла, а теперь он совсем близко и рядом нет Сэма, чтобы я могла им прикрыться. Какая же я трусиха!       Вылив слишком много мыла, принимаюсь усердно оттирать сыр от тарелки. Я больше не слушаю песню Айрин Кары. Тело натянуто как струна. Шум воды кажется слишком громким. Сыр не оттирается.       Чёртов сыр!       — Хелен, — звук моего имени, произнесённый его голосом, вызывает покалывание во всём теле. Не знаю, дело в выпитом вине или в обиде, смешанной с чувством переживания за него и нас, но всё сегодня напоминает Рождество, с которого всё началось. Которое всё изменило. Я провожу кончиком языка по губе и клянусь, кажется, словно на них до сих пор остаётся вкус вишнёвого чупа-чупса. — Ты ко мне несправедлива.       — Возможно, — отвечаю я. — Не думаю, что ты ожидал от меня другой реакции. Ты… не должен был так поступать со мной.       — Я сожалею о том, что не сказал, — начинает Дин. — Но о том, что сделал, не жалею.       — Вот как? — Я выключаю воду, вытираю руки о джинсы и складываю их на груди, ощущая острую необходимость защитить себя. Дин опирается бедром на кухонную тумбу, закидывая полотенце на плечо.       — Я никогда не утверждал, что я святой. Я ошибался, как и любой другой человек. — Он непринуждённо пожимает плечами. — Люди иногда делают правильные поступки, которые им не нравятся. И неправильные, за которые слишком дорого платят.        — И какая цена была у этого?        — Страх тебя потерять.       Опешив от сказанного, я замираю. Ничего себе.       Дин отталкивается от кухонной тумбы, отступает на шаг, словно ему нужно больше личного пространства для того, чтобы продолжить.       — Тем летом отец охотился на оборотня, предполагая, что всё пройдёт, как обычно. Мне кажется, в последние годы отец считал себя бессмертным. Он вообще лез на рожон, одно дело было безумнее другого. Думаю, поэтому накануне он решил расслабиться. — Дин потирает шею. — Познакомился с женщиной в баре, выпил лишнего и на следующий день был не в форме. Отец знал, что тварь собирается делать, на кого и когда нападёт в следующий раз. Сидел в засаде, и… отвлёкся, а потом было поздно. Чейс был мёртв.       Я ахаю, прикрывая ладонью лицо.       О, Боже мой!       Продолжая ошарашенно смотреть на Дина, отступаю назад, врезаясь в кухонный стол.       Я так часто размышляла о том, почему Джон забрал меня, что сбилась со счету. Конечно, понимала, что он сделал это из чувства вины, потому что не успел спасти невиновного, — приехал на место слишком поздно, напридумывала себе триллион причин, но никогда не думала, что Джон был виноват в этом буквально.       — Отец тогда ещё ничего не знал о Дикой Охоте, — продолжает Дин, — но всё равно это была его вина. Он не смог спасти Чейса, но мог спасти тебя.       Его голос становится хриплым, когда он говорит:       — Отец прекрасно понимал, что, скорее всего, тебя бы приговорили к смертной казни, поэтому сразу же увёз. Но ты постоянно говорила о маме, и ему пришлось вернуться. Тогда он и застал её не в лучшем состоянии. Собственно, так всё и началось. Единственным условием, с которым Сандра позволила помочь себе, — ты ничего не должна была знать. Она взяла с меня слово. Не хотела рисковать твоей безопасностью. И я не хотел. — Дин хмыкает. — Сандра так и сказала: «Я хорошо знаю свою дочь, и если ты ей проболтаешься, то она примчится раньше, чем Бетти О´Райт получит свою утреннюю газету. Моя малышка не должна подвергать себя опасности».       Я судорожно вздыхаю.       — Она не хотела тебя видеть, потому что не могла тобой рисковать.       И… я ломаюсь, не в силах больше сдерживать слёз.        Я догадывалась, что все поступки Дина имеют резон, но не могла и подумать, что всё приобретёт настолько серьёзный поворот. Я не должна была сомневаться в нём.       Дин заботился о моей матери, — совершенно чужой ему женщине, которая к тому же в своё время его на дух не переносила и никогда этого не скрывала!       — Спасибо, что рассказал мне. — Смахиваю слезы и возвожу глаза к потолку, стараясь себя успокоить. Горло сдавило, мне трудно говорить. — Думаю, в свою очередь, мне следует попросить у прощения.       Я наконец решаюсь посмотреть ему в глаза.       — Детка… — он делает шаг ко мне, дрожащими руками берёт в ладони моё лицо. Каких же невероятных усилий ему стоило рассказать мне об этом. — Ты хотела знать правду, и вот она: я не знал, что буду чувствовать к тебе, не знал, куда нас это может привести. Я прошёл долгий путь от того напуганного ребенка и не хотел больше чувствовать себя слабым, не хотел никаких сюрпризов в отношениях или ситуаций, которые могут застать меня врасплох, потому решил контролировать абсолютно всё в жизни. Один раз я поддался чувству, и это меня почти уничтожило. — Дин не отпускает мой взгляд, вытирая большими пальцами слёзы с щёк. — Хелен, я достаточное время сопротивлялся себе и своим чувствам к тебе. Я не думал, что спустя столько лет это всё будет иметь какой-то смысл. Чёрт, я всё это время старался воспринимать тебя как ту девчонку из школы, по которой сох мой брат. Я никак не планировал в тебя влюбляться и извиняться за разумность своих действий. А когда… когда понял, что мне никуда от этого не деться, было поздно. Ты всегда смотрела на меня, словно я герой. А я так не хотел разбивать тебе сердце.       — Ты этого не сделал.       Дин осторожно отпускает меня.       — Но ты сказала, заканчиваться нечему.       Неужели он подумал, что этими словами я порываю с ним?       — Дин, — теперь моя очередь обхватить его красивое лицо ладонями. — Мы поссорились, а не… Не знаю насколько уместно в нашем случае употреблять слова «расстались, встречаться, бойфренд».       Он усмехается.       — Я никогда не любила эти ярлыки, но быть вместе — мне кажется, это более подходящее слово для нас.       — Для нас, — повторяет Дин, широко улыбаясь, и на его щёках появляется румянец. Большой палец скользит по моей нижней губе, когда он говорит: — Тогда, как моя девушка, ты задолжала мне рождественский поцелуй.       — Рождественский поцелуй должен быть под омелой, — улыбаюсь я.       — Не проблема. — Дин осматривается по сторонам и, за неимением лучшего, берёт со стола пучок зелени и поднимает над нашими головами.       — Это базилик, — возражаю я. Глаза Дина лукаво поблёскивают.       — Без разницы, — а затем целует, лишая дыхания.       Тихо застонав, я припадаю к его губам. Дин вбирает мой стон, его дыхание тяжелеет. Он углубляет поцелуй, и я касаюсь его щеки, ведя большим пальцем по щетине на челюсти. Другой рукой медленно проскальзываю под рубашку, надетую поверх футболки, ощущая, как перекатываются мышцы на спине. Его тело вибрирует, когда с очередным стоном, он опускает руки мне на бёдра и крепче прижимает к себе.       Как же хорошо снова оказаться в его объятиях!       — Я чертовски сильно скучал по тебе, — шепчет он в губы, прижимаясь своим лбом к моему. — Ты не представляешь, как я хочу сейчас затащить тебя в спальню, и практически ненавижу себя за то, что собираюсь сказать, но…       Я внутренне сжимаюсь. Дин, вероятно, чувствует это, потому крепче удерживает мои бёдра, словно боится, что я в любую секунду дам дёру.       — Мне плевать, кто будет с нами завтра — удача, Ангел или сам господь Бог, но мне не плевать на тебя. Ты не обязана ехать, если не хочешь, и ты точно не должна быть там только из-за меня.       — Я еду ― и точка. А теперь, пожалуйста, хватит об этом. Лучше просто поцелуй меня ещё раз.        И он целует. На этот раз медленно, нежно. Оставляет ленивые поцелуи на моём лице, щёках, шее. Целует мои закрытые веки.       Я не могу сказать ему, что всё будет хорошо. Мы оба знаем, что это не так. Завтрашний день понесёт за собой много потерь. Иллюзии бессмысленны. Единственное, что я могу сделать, — поддержать его, обнять, выслушать, провести ночь так, будто это последняя ночь на земле.       Я беру Дина за руку и тяну за собой.       — Идём.       Дин поддаётся и, поцеловав тыльную сторону моей ладони, следует за мной.       Жаль, у судьбы на нас другие планы.       Позади раздаётся шорох крыльев, стоит нам выйти из кухни. Обернувшись, я вздрагиваю, видя перед собой Кастиэля.       Дин выпускает мою руку и сжимает ладонь в кулак. Злость исходит от него волнами. Я и сама это чувствую: испепеляю Ангела взглядом, желая прожечь в нём долбаную дыру. Помнится, он умеет читать мысли. Так пожалуйста!       Посмотри, что я думаю о тебе! И о твоём Боге тоже! Пернатая ты сволочь!       Несмотря на агрессию, Кастиэль выглядит спокойным, впрочем, как и всегда, но глаза выражают крайнее беспокойство. Плащ перепачкан то ли сажей, то ли кровью, а может, всем одновременно, и выглядит он жутко.       Бобби появляется так же неожиданно, как и Кастиэль, обеспокоенно обращаясь к Дину:       — Сэма нет больше часа. Не могу до него дозвониться. Линии перегружены, дороги замело, нужно пойти к нему навстречу и… — недоговорив, он замирает, замечая Кастиэля. Бобби бледнеет, потому что присутствие Ангела подтверждает — что-то произошло. Бобби сжимает челюсть, а затем, подобно Дину, — кулак.       Тревога вспыхивает в груди, и, повернувшись к Дину, понимаю: он чувствует то же самое.       Кастиэль молчит, кажется, вечность, прежде чем выдаёт страшное для нас:       — Началось.