Соблазны

За последние три минуты Виктор вздыхает уже десятый раз. Он стоит у бортиков, облокотившись на них локтями, и наблюдает за мной. Его лицо серьезно и непроницаемо. Иногда он хмурится, иногда прикрывает глаза и качает головой, а иногда вздыхает, как сейчас, и бормочет что-то на родном языке. Он не выглядит особо довольным. А я катаюсь на льду, если, конечно, мой вялый танец, размазанные движение и постоянные недочеты можно назвать катанием. Но я просто физически не могу собраться. Сегодня вечером финал Гран- при. Произвольная программа, выступление которой либо поставит точку в моей фигурной карьере, либо многоточие. Я настолько не собрана, настолько сбита с нужного настроя, настолько разбита, что, кажется, уже проиграла, не успев начать. Мне кажется, что скрип льда под моими коньками нереален. Что замерзшие руки- всего лишь плод моей фантазии. Что Виктор, переживающий за меня больше, чем все остальные, не испытывает ко мне никаких теплых чувств. Я ощущаю себя одной. Складывается ощущение, что я- это просто не я. Меня подменили на весьма неудачную копию с чувством собственного ничтожества и крайне развитым навыком самобичевания. Я на дне, и я не знаю, как оттуда выбраться. — Хватит! — Спокойный голос Виктора отвлекает меня от мрачных размышлений. Я медленно вскидываю голову и без всякого выражения смотрю на него. Он не выспался, лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию. Кажется, он обеспокоен. Я подъезжаю к бортикам, вылезаю с катка и плюхаюсь на скамейку, снимая коньки. Никифоров медленно разворачивается и наблюдает за каждым моим неспешным движением. Мне до крика хочется попросить его перестать пялиться, потому что все его заботливые взгляды мое подсознание трактует, как немой укор. Мне кажется, он молча меня презирает. Я не догадываюсь, что в его молчании, в его спокойном созерцании моих мучений он скрывает страшное волнение, немыслимое сопереживание своей ученице. Слушая его вздохи, видя, как он качает головой, я только еще больше чувствую себя ничтожеством. Нет, я не справлюсь с этим давлением, я не смогу… — Юри, — Вдруг произносит Никифоров. Я поднимаю на него голову, надеясь, что он не заметит капельки слез, блестящие в уголках моих глаз. Он улыбается. — Хочу тебе кое-что показать. — Пойдем! Виктор не ждет меня. Он разворачивается и направляется к выходу из зала. Несколько секунд я вяло гляжу ему в след, после чего поднимаюсь и следую за ним. Я догоняю его в пустом коридоре. Подстраиваюсь под его шаг и иду рядом, заснув руки в карманы штанов и понуро опустив голову. До непонятного хочется ему что-то сказать, как-то скрасить это неуютное, как мне кажется, молчание, воцарившееся между нами. Я не узнаю себя. Теперь, оглядываясь назад, я начинаю понимать, что зря затеяла все это. Зря, исполнила программу Виктора, зря согласилась на его предложение, зря возобновила тренировки. Зря- потому что на окончание этой истории сил просто не осталось. Я не рассчитала свои возможности, сославшись на «авось». И самое главное- мне почти не жаль себя. Что я? Я перетерплю это унижение, справлюсь с любой болью и жалостью, которой будут осыпать меня люди. Но вот Виктор… Мне жаль его. Ученица, не оправдавшая надежд лучшего в мире тренера, ученица, подведшая близкого друга, ученица, которой не хватило сил завершить начатое. Не ученица, а бесполезный балласт. Кажется, я слишком давлю на себя, потому что последующий тихий всхлип неожиданно разрезает тишину в коридоре. Я быстро шмыгаю носом и вытираю выступившие слезы рукавом толстовки, надеясь, что Никифоров ничего не заметил. Не люблю, просто ненавижу плакать на людях. Тем более перед Виктором. Он внимательно посматривает на меня сверху вниз, но не говорит ни слова. Хочется, чтобы он уже наорал на меня и дал подзатыльник, но он молчит. Его немногословное созерцание моих мучений только усугубляет боль. Мы заходим в тренерскую. Виктор включает свет и пропускает меня во внутрь. Прохожу и останавливаюсь посередине комнаты. Это небольшое помещение, у одной стороны расположился двухместный диван, а у противоположной стоит кухонная мебель: плита, маленький холодильник и раковина. Еще в комнате есть стол, пара стульев и кофе автомат. Я не сразу замечаю, что на столе лежит какой-то чехол. — Ну, так что ты хотел показать? — Спрашиваю я почти обычным голосом, ибо уже успела справиться с истерикой. Виктор молчит, только хитро улыбается и подходит к столу. Он кивает на темный чехол и объявляет: — Это тебе. Я не двигаюсь с места. — Что это? — Новый костюм для выступления. — У меня уже есть костюм, — Говорю я и обнимаю себя руками. — Да, есть. — Никифоров кивает, а затем подходит к кофейному автомату, закидывает монетки и выбирает себе напиток. Все это время, пока он совершает эти действия, мы молчим. — Но я подумал, посоветовался кое с кем и решил, что для финала Гран-при можно придумать что-нибудь новенькое. Этот сшили специально для тебя. Открой, посмотри. Я секунду стою и не двигаюсь, наблюдаю за его слегка улыбающимся лицом и длинными бледными пальцами, охватившими дымящийся стаканчик, а затем вздыхаю и подхожу к столу. Пока я тянусь к чехлу и разворачиваю его к себе, Виктор говорит: — Я не знал, что ты выбрала бы сама, поэтому положился на свой собственный вкус, — Я расстегиваю молнию и с замирающим сердцем распахиваю чехол. Виктор прежде не делал мне подарков. — Для выступления Эрос самое то. Я вытаскиваю вешалку из чехла и, кажется, даже перестаю дышать на несколько секунд. Последние слова Никифорова тонут и проплывают мимо моего сознания. Я смотрю на это прекрасно сшитое на заказ платье и понимаю, что никогда в жизни не смогу надеть его. На меня смотрит красный, короткий костюм, исшитый маленьким, переливающимся на свету бисером. Он создает на груди замысловатый витиеватый рисунок, тянущийся вниз к животу и огибающий спину через талию. Декольте и плеч, как таковых, у платья нет. На их месте прозрачная ткань, создающая иллюзию держащегося на груди костюма. Подол короткой юбки слегка обшит черными рюшами, градиентом поднимающимися к ярко- красному центру. Это слишком для меня. Слишком сексуально, слишком вызывающе, слишком соблазнительно и кокетливо. Я громко выдыхаю и отхожу от стола: — Я не смогу это надеть. Прости. — Не сможешь? — Удивленно переспрашивает Виктор. Его глаза наивно округлены, рот чуть приоткрыт. В других обстоятельствах я сказала бы, что он выглядит достаточно мило. Я качаю головой и прикрываю глаза. Объяснить ему будет трудно, но я делаю попытку: — Это не я… В смысле, если я надену его, это буду не я. Виктор не понимает. Он больше не улыбается, смотрит на меня серьезно и крайне внимательно. Я стараюсь разъяснить: — Я в жизни такого не носила! — Восклицаю и сокрушенно указываю на мерцающее платье. — Я не умею носить ТАКИЕ вещи! — Хочешь, научу? — Шутит он и начинает громко смеяться. Я мотаю головой и терпеливо наблюдаю. — Виктор, ты меня не слышишь… — Нет, я тебя очень хорошо слышу, — Ему занимает буквально секунду стремительно преодолеть расстояние между нами и, схватив мои плечи, мягко прижать меня спиной к стене. Я пораженно моргаю и смотрю на него во все глаза, силясь расшифровать значение этой хитрой улыбки и блестящих зрачков. — Твое право, в чем выступать, а в чем нет, — Его до дрожи тихий голос заставляет череду мурашек пробежаться по моей шее. — Но мне бы очень хотелось, чтобы ты выбрала это платье… Только ради меня. Я беззвучно вдыхаю, но понимаю, что бесполезно- мне катастрофически не хватает воздуха. Перед глазами скачут светлячки, в ушах звенят последние отголоски голоса Никифорова, а щеки горят так ярко, что, наверное, затмевают цвет платья. Чувствую себя глупо и неудобно, однако, как бы это парадоксально не звучало, не хочу ничего менять. Виктор так запредельно близко, и тон между нами далеко не дружеский, однако я впервые за день чувствую себя почти хорошо. Наверное, я сошла с ума, позволяя себе подобное. С другой же стороны я уже опустилась на дно, дальше уже просто некуда. Поэтому я осмысливаю ситуацию еще раз, сопоставляя все «за» и «против», пытаюсь игнорировать дыхание Виктора на моем лбу и понимаю, что не могу выдвинуть объективное решение из-за давления. Тяжело вздыхаю и говорю настолько уставшим голосом, что просто страшно: — Хорошо, если ты так этого хочешь, я выступлю в этом платье… — Молодец! — Виктор быстро тянется ко мне, поспешно чмокает в лоб и, пока я осмысливаю ситуацию, выбегает из тренерской, бросив напоследок: — Встретимся на обеде. Мне еще нужно сбегать кое-куда! — Дверь захлопывается за ним, и я внезапно остаюсь одна. Сползаю по стене на пол и упираю взгляд на лежащий на столе костюм. Ну ладно, хотя бы у меня, проигравшей неудачницы, будет самый красивый наряд. Горько ухмыляюсь и прячу лицо в ладонях. Хочу, чтобы все быстрее закончилось.

***

На стадионе шумно и крайне, крайне многолюдно. Женские соревнование вот-вот начнутся, диктор что-то от души орет в микрофон и пытается сносно прокомментировать ситуацию, продавцы с едой снуют туда-сюда по трибунам, предлагают жирные хот-доги, пончики и газировку, а сижу на скамейке подальше от любопытных глаз запахнутая в байку и спортивные штаны. Мандраж и лихорадка, которые настигли меня, как только я услышала еще отдаленный гам, исходящий от стадиона, не отпускают меня. Я верчу в руках бутылку, ковыряю пальцем крышку и стараюсь сдержать подступающие через секунду-другую зевки, вызванные моей повышенной нервозностью. Пытаюсь не смотреть на проходящий мимо людей и тем более не разговаривать с ними. Их дружелюбные улыбки и расслабленный настрой выбивают меня из колеи, если, конечно, меня еще есть куда выбивать. Сладкие улыбки соперниц, их взгляды, то жалостливые, то любопытные или даже самодовольные, я стараюсь не замечать. Изо всех сил стараюсь, но выходит не очень хорошо. Они видят, что я, их конкурентка, сдулась, как воздушный шар, и от этого их уверенность только возрастает, в то время, как моя, мучаясь в конвульсиях, исчезает бесследно, отравляя сознание. Глупо, но мне хочется сбежать. Просто уйти через черный вход и спрятаться в номере отеля, купить билеты домой и улететь. Для начала, конечно, хочется просто зарыться в одеяло, как в кокон, чтобы никто не беспокоил, не надоедал и не тревожил. Я замечаю Никифорова из далека. Он переоделся в синий костюм, по привычке не застегнул пиджак и несколько верхних пуговиц рубашки. Идет, уставившись в свой смартфон, интуитивно огибая людей и еще умудряясь кивать знакомым. К вечеру его настроение переменилось: исчезла беспечная веселость, шутки были заброшены в дальний ящик, Никифоров посерьезнел, будто только сейчас осознав всю ответственность, лежащую на нем. Он подходит к скамейке, на которой я трясусь, останавливается рядом, кладет смартфон в карман брюк и вздыхает: — Ну ты как? — Упирает руки в бока и вопросительно смотрит на меня сверху вниз. Я понимаю, что сейчас, когда до выступления осталось от силы пол часа, нет смысла истерить и еще больше расстраивать себя и других, поэтому просто утвердительно киваю. Виктор следит за выражением моего лица секунду-другую, затем согласно поджимает губы и просто садиться рядом. Я все так же верчу в руках бутылку, но, вопреки желанию, не могу избавиться от дрожи в пальцах. Через секунду бутылка выскальзывает из рук, падает на пол и укатывается к бортикам. Я слежу за ней глазами, тяжело вздыхаю и прикрываю глаза. Кожей ощущаю, как Виктор на меня выжидающе пялиться. Он обхватывает мое запястье, поднимается сам и дергает со скамейки меня. Никифоров выглядит крайне сосредоточенным и серьезным. — Идем, — Только и бросает он. Я даже не успеваю поинтересоваться, куда это мы собрались, как он уже несется по узкому проходу, огибает толпу и все так же не выпускает моего запястья. Опять он что-то придумал. Мы выходим с катка, идем менее оживленными коридорами, и Виктор заталкивает меня в мужскую раздевалку прежде, чем я успеваю осмыслить ситуация. Внутри темно и пусто, потому что мужчины откатали свои соревнования еще вчера. Никифоров включает одну лампу прямо над дверью и проводит меня вглубь помещения. Полумрак, легкий запах мужского парфюма, наше с Виктором пребывание одни на один заставляют меня поежиться. Мне хочется спросить его, что это все значит, но он перебивает меня одной только неоднозначной фразой: — Я просто не вижу другого выхода. И в следующий миг происходит что-то настолько невероятное, губительное и неправильное, что я не могу осмыслить происходящее еще секунд десять. Виктор поддается вперед, впивается пальцами в мои плечи, прижимает к шкафчикам и целует, умопомрачительно целует в губы. Он не дает мне ни секунды, чтобы прийти в себя, сказать хоть слово, выразить протест… Всем телом он прижимается ко мне, зажимая меня между собой и шкафами позади, проводит ладонями от плеч по шее, обхватывает ими мое лицо и все так же целует: долго, развязно, по-взрослому. Я не могу сделать ни вдоха, ни выдоха, глупо смотрю на него расширенными от ужаса глазами, до боли сжимаю руки в кулаки и еще не понимаю, что нет ничего приятнее, чем чувствовать его губы на своих губах. Кусочком расшатанного сознания я понимаю, что нужно прекратить все это, оборвать, пока не зашло слишком далеко. Я ударяю его в грудь кулаками, но как-то безвольно, слабо, неуверенно. Мне ни за что не хватит сил, чтобы оттолкнуть его. А может дело не в силе? Может дело в нежелании? Эта мысль поражает меня острой внезапной молнией, я замираю с руками на его груди, закрываю глаза и чувствую, что мне очень, просто катастрофически жарко. Перед глазами скачут светлячки и звездочки, время давно потеряло счет, я не знаю, сколько мы стоит вот так: секунду или уже минут десять. Никифоров не останавливается: целует губы, целует шею, щеки, ресницы. Его пальцы одновременно и щекочут, и опаляют кожу. Я наконец могу сделать вдох, только вот кислорода все равно почему-то не хватает. Я цепляюсь пальцами за лацканы его пиджака, чуть повисаю на нем и будто прошу милосердия. Милосердия, потому что я нахожусь на грани. Клянусь, еще мгновение, одно необдуманное действие, и я потеряю рассудок. Я стою на краю. Никифоров это прекрасно понимает, прикусывает мою губу, опускает одну руку и резко дергает молнию моей толстовки вниз. Я приглушенно охаю и понимаю, что только что упала в пропасть. Губы Виктора все так же меня целуют, а руки, эти распутные, опытные руки скользят вниз по моим плечам, снимают ненужную одежду и отбрасывают ее в сторону. Никифоров чуть отстраняется, чтобы оценить мой блестящий в полумраке алло-красный купальник, остается доволен, обхватывает меня за талию и прижимает к себе с таким рвением и вожделением, что я готова поклясться, что слышала его тихий рык. Я боюсь того, что может последовать дальше, однако, принимаю это, как неизбежное. Я больше не могу сопротивляться и, более того, я даже не хочу. Обхватываю его шею ладонями и делаю то, что мечтала сделать очень давно: запускаю ладони ему в волосы, пропускаю мягкие пряди сквозь пальцы и чуть оттягиваю назад. Даже в полумраке вижу, как Никифоров ухмыляется и опускает руки мне на ягодицы. Я знаю, что он хочет сделать. Приподнимаю одну ногу и Виктор, следуя губами вдоль яремной венки, стягивает сначала одну штанину, затем другую. Штаны улетают куда-то в темноту. Я чувствую себя обнаженной, потому что платье, которое он подарил, закрывает самое необходимое, но не больше. Удивительно, но в данную минуту мне абсолютно на это наплевать. Я бесстыдно дрожу, когда Никифоров обхватывает ладонями мои бедра и притягивает к себе. Слышу его хриплое дыхание и ощущаю настоящий жар, исходящий от него, и понимаю, что завожусь все быстрее и быстрее от одного его взгляда. Виктор приподнимает подол юбки и тягуче медленно гладит меня по бедрам и ягодицам, а я бесстыдно заливаюсь краской, но не от смущения, а от дикого, необъяснимого желания, от которого у меня сводит ноги. Я ловлю его губы своими губами, тихо стону, когда он впивается пальцами мне в ягодицы. И в этот момент, когда я готова рассыпаться на мелкие кусочки от переполняющего меня наслаждения, когда наконец вся моя застенчивость переродилась в раннее неизведанную страсть, Виктор внезапно отстраняется от меня и делает два шага назад. Да, он слегка растрепан и помят: волосы лежат не ровно, а пиджак сбился на бок, но в целом он выглядит, как человек, который полностью контролирует ситуацию. Виктор скрещивает руки на груди и чуть наклоняет голову в бок. Наблюдает за мной внимательно, не улыбаясь. Затем слегка приподнимает левое запястье, смотрит на часы и абсолютно спокойным голосом объявляет: — До твоего выхода на лед десять минут. Я буду ждать тебя в зале. — И выходит из раздевалки. Дверь хлопает за ним, я слышу жужжание лампы, но совершенно ничего не понимаю. На слабых ногах делаю пару шагов к скамейке, присаживаюсь и глупым взглядом обвожу помещение. Моя кровь все еще стучит в висках, сердце прыгает, как на батуте, руки слегка подрагивают. Меня как будто зарядили электричеством. Не могу усидеть на месте. Вскакиваю и принимаюсь наворачивать круги по раздевалке, разговаривая сама с собой и ругаясь на родном языке себе под нос. Зажимаю голову меж ладоней, силясь найти хоть какое-то объяснение происходящему. Так проходит несколько минут, прежде чем я понимаю, что мне срочно нужно на лед! Срываюсь с места и бегу к залу. Люди в коридоре провожают меня заинтересованными взглядами: я вся красная, возбужденная и дико улыбающаяся несусь вперед, мое сердце стучит, я больше не чувствую себя неудачницей. Как будто нажали какую-то кнопку и меня подменили. Теперь я готова. Сейчас я выйду на лед, откатаю свою программу на максимум и выйду оттуда победительницей. То ли дело в адреналине, то ли в какой-то магии, но я чувствую, что готова бороться и за себя, и за Виктора. Перед входом в зал снижаю скорость и перехожу на шаг. Внутри шумно, все орут, кричит музыка, но я слышу это только на заднем фоне. Сразу отыскиваю его глазами и направляюсь в его сторону. Во мне, что невероятно, ни капли смущения за произошедшее. Смотрю на него открыто, смело, улыбаюсь только ему, но хочу, чтобы это видели все. Виктор наблюдает за мной с довольной полуулыбкой на губах, молча отдает мне коньки и наблюдает за тем, как я их зашнуровываю. Мы не говорим друг другу ровно ни слова ровно до тех пор, пока диктор не объявляет мое имя, и я не выхожу на лед. Только тогда я поворачиваюсь к Никифорову, чтобы услышать последнее наставление, но вместо этого он тянется губами к моему уху и говорит: — Ты знаешь, что надо делать. Знаю. Золото выигрывать, конечно.

***

— Юри! Пхичит налетает на меня сзади словно ураган, наваливается на плечи и заносит руку с телефоном над нашими лицами. Я даже не успеваю среагировать, а он уже делает несколько селфи подряд. — Поздравляю! — Он кидается мне на шею, от чего я чуть кошусь в строну, а затем обнимаю его в ответ. — Спасибо, Пхичит, — Мычу я. — Только, пожалуйста, не удави меня. — Ой, прости! — Спохватывается он и наконец отцепляется. — Почему ты не принесла золотую медаль на банкет? — Да-да! — Неожиданно мурлычет Крис над моим ухом. — Где приз, пташка? Решила не хвастаться? — Решила не нарываться на лишнее внимание! — Парирую я и легонько тыкаю ему пальцем в грудь. Джакометти смеется, а затем наклоняется ко мне слишком близко и говорит следующие слова тихо-тихо, чтобы его могла услышать только я: — А где Виктор? Его не видно с окончания церемонии награждения. Неужто вы поссорились? — И взгляд его до жути хитрый, пронырливый и ехидный, что мне почему-то хочется ему врезать, но вместо этого я незаметно краснею и мотаю головой: — Без понятия, где он. Он мне не докладывает. Крис отстраняется и выдает уже громче: — Ну-ну… Он отходит к барной стойке, а я так и продолжаю мяться у стены, вертя в руках свой смартфон. Мне бы тоже очень хотелось знать, где носит Никифорова. Банкет давно начался, гости собрались, все поздравляют меня с первым местом, радостные слова сыплются с разных сторон, но человека, который сделал эту победу возможной, просто напросто нет. Виктор исчез буквально после церемонии награждения, не успела я и слова ему сказать. Звонить или писать ему я не хочу, но вопрос о его местонахождении меня все так же волнует. Между нами осталась кое-какая недосказанность, с которой стоило бы разобраться. Без него я не ощущаю свою победу в полную силу, золотая медаль не кажется столь желанной и ценной. Я знаю, что мне следовало бы радоваться сейчас, но я почему-то не могу. Ищу его глазами в пестрой толпе, вздрагиваю, когда кто-то одобрительно хлопает меня по плечу и мгновенно разочаровываюсь, когда обнаруживаю, что это не он. Обидно? Не то слово. — Эй! Я оборачиваюсь и вижу Плисецкого. Руки в карманах брюк, пиджак небрежно расстегнут, а выражение лица как всегда не очень довольное. — Поздравляю, — Бурчит он, подходя ближе. Я улыбаюсь и пожимаю плечами. — Мы, значит, оба с золотыми медалями… — Это классно. — Ага, очень. Только не нужно зазнаваться, кацудон. Твой последний прыжок был не ахти. И что это за платье вообще? Ты его выкупила в квартале Реваль* у какой-то девахи? В любой другой день я скорее всего и обиделась бы на подобное замечание, но сегодня оно только смешит меня. — Кстати, — Протянул Юра и небрежно смахнул челку со лба. — Придурок просил передать тебе, что ждет в своем номере. Че за бред вообще? Внезапно окрыленная новостью, я с бешеной улыбкой на губах поддаюсь вперед и чмокаю Плисецкого в щеку. — Спасибо! — Кричу я уже на бегу к дверям из зала. -Что за?! — Доносится до меня приглушенный вой Юры, но двери захлопываются за мной прежде, чем я успеваю услышать окончание фразы. Я иду по коридору так быстро, насколько мне позволяют каблуки. Иду и улыбаюсь, как дурочка, потому что рада, что Виктор меня все-таки не забыл. Дрожащими руками вызываю лифт, в нетерпении жду, пока приедет кабина, и выбираю на панели заветный восемнадцатый этаж. Меньше минуты, и я уже там. В коридоре пусто и тихо, цоканье моих каблуков нарушает эту идиллию. Еще издалека я замечаю, что дверь в номер Виктора приоткрыта. Я дохожу до него, заглядываю внутрь, но свет не горит, от чего я не могу разглядеть что-либо конкретное. Только освещение с улицы хоть как-то осветляет комнату. Чувствую, как сердце в груди начинает биться отчаянней, сжимаю руки в кулаки и, стараясь сдержать глупую улыбку, делаю шаг в комнату. Один, затем другой. Прохожу на середину номера, когда свет неожиданно включается. Я разворачиваюсь и вижу Виктора, прислонившегося спиной к стене и уперевшего в нее одну ногу. Руки скрещены на груди, улыбка хитрая и наглая. — Привет, — Говорит он и подходит к дверям. Закрывает ее на ключ и выключает свет.