Голодные Игры. Пламя не погаснет

      Мы с Хеймитчем и Питом идем к домой последнему на ужин, от которого бы я вряд ли отказалась, потому что достаточно голодна. Рука соседа как бы невзначай ловит мою ладошку, и наши пальцы не впервые переплетаются между собой сами по себе. От этих движений, заученных нами наизусть, во мне просыпается тёплое ощущение уюта и даже небольшой защищённости, которую, однако, мимолетно сметают воспоминания о том, как Питу пришлось пострадать из-за меня. Ему пришлось очень сильно пострадать из-за меня. Его семья, боль от притворной на то время любви, охмор... Смотрю в сторону и замечаю хитрый взгляд ментора на нас. Это не придаёт мне ничего, кроме смущения и злости на Хеймитча за то, что он такой наблюдательный и видит все мелочи, о которых думаешь по-своему, а еще за то, что в очередной раз был прав. Кидаю ему яростный взгляд, а в ответ ментор саркастически улыбается и продолжает пялиться на нас, не думая о последствиях, которые я уже неплохо представляю в своем воображении. Например, как, для начала,я просто бью его, а потом злюсь еще больше и стреляю... Нет, я бы не сделала такого с Хеймитчем. Несмотря ни на что, он мой близкий человек, которых всего-то, пожалуй, двое. Близкий человек, который не раз помогал мне или хотя бы пытался. И я почти уверена, что за своими насмешками и хамством ментор прячет свою заботу о нас с Питом. Всё-таки мы его единственные выжившие трибуты, при чем вдвоём и дважды. Мы быстро подходим к дому, и пекарь, отпуская мою руку, открывает и так почти незакрытую дверь и пропускает меня, а затем Хеймитча. Я прохожу в гостиную и сажусь в кресло такое же, как и у в моём доме. У себя я в этом кресле во время своей депрессии я часто просиживала очень, очень много времени. На меня налетают те ощущения, что я испытывала в эти недели - скорбь, боль, тоска и многие другие. Но нельзя думать только о себе. Сейчас я не одна и нельзя кому-либо показывать свою боль. По крайней мере так часто. Смотрю, как в дом заходит Пит и направляется к холодильнику, доставая оттуда продукты. Хозяин дома готовит ужин и слышно, как он дружелюбно переговаривается с ментором, который в свое время не оставляет своё назойливое поведение. Я в это время молчу, что мне говорить? Тем более, я никогда не была многословна, если не считала нужным выразить свое мнение. В такой компании из этих двоих людей чувствуется крайне домашняя атмосфера. Как в семье. Как с Прим. При этих мыслях я шумно вздыхаю, и на меня обращаются взгляды Хеймитча и Пита. Отмахиваюсь от их немых вопросов и возвращаюсь к своим мыслям, а союзники продолжают говорить на свою тему. Я не слушаю, но кажется они говорят что-то том, какая погода будет завтра. Как обыденно, как нормально, словно мы ни через что не проходили, словно мы всегда жили так. Завтра я пойду на охоту с утра, так что решаю, что нужно узнать о погоде из разговора соседей. Оказывается, завтра обещается слегка прохладно, что ни капли не помешает нам с Гейлом вернутся старые времена и побродить по лесу. Но Гейл в моем сознании снова возвращает меня к Прим. Как же я до сих пор живу без нее. А вот как: поднимаю глаза на болтающих приятелей. Они помогают мне жить. Пит в последнее время почти как муж, Хеймитч в последнее время почти как отец. Пробую на вкус эти слова. Боже... муж, отец... Разве правильно это, называть их так? Нет, наверняка очень глупо. Может они вообще не хотят иметь дело со мной, а я уже представляю их в таких ролях. Очень глупо. -Солнышко, а что ты об этом думаешь? - пробуждает меня от абсурдных мыслей голос Хеймитча. Я снова ничего не слышала, хоть и смотрела в это время на беседующих. Несколько раз моргаю и обращаю свой взгляд к Питу, ища поддержки. -Да она нас не слушала, - говорит человек, от которого я ждала помощи. Конечно, они шутят, но я воспринимаю все всерьез и хмурюсь. -Я говорю, что вам двоим стоит сходить в город. Во-первых, посмотреть на то, как там все восстанавливается, во-вторых, стоит показать людям, что символ революции и ее любовник, -хмурюсь еще сильнее при этих словах, а Пит игриво улыбается, но перестает вместе с Хеймитчем при следующей фразе, - а в-третьих, нашему дорогому охморенному пареньку нужно сходить на место, где была пекарня, пока его не застроили. И сделать вам это лучше вместе, - Питу и правда нужно сходить туда, поэтому я через силу соглашаюсь, ведь мне так не хочется видеть скелеты и черепа мертвых. Кто знает, вдруг они еще там? -Ладно, сходим. -Тогда вы идете завтра с утра пораньше, нужно будет многое там успеть. -Я завтра иду на охоту. -Ничего страшного, если не пойдешь. -Обещала Гейлу,- коротко объясняю я. При этих словах Пит содрагается, а Хеймитч хмурится. -Тогда послезавтра, - коротко киваю и уже решаю снова углубится в свои мысли, как главный в этом доме произносит два слова, которые снова возвращают меня в этот мир. -Ужин готов.       Мы с ментором одновременно встаем и садимся за стол. Перед нами стоит рагу из баранины, которое мне столь понравилось в Капитолии. В проклятом Капитолии. Интересно, как там сейчас живут люди? Или откуда у Пита этот рецепт. Хотя я уверена, что у него получится гораздо вкуснее, чем когда-либо пробовала я. Начинаю жадно поедать блюдо. Мои ожидания подтвердились. Поднимаю взгляд, чтобы выразить комплимент и вижу, что Хеймитч с Питом смотрят только на меня. -Что такого?- довольно резко заявляю я. Это излишнее не обоснованное внимание меня порядком разозлило. Испепеляю взглядом обоих достаточно долгое время перед тем, как мне отвечают. -Солнышко, ты видимо так увлечена едой, что не слышишь ничего вокруг, - вопросительно смотрю на заговорившего ментора, а потом перевожу взгляд на объясняющего Пита. -Плутарх сейчас позвонил. Он предупредил, что через несколько месяцев нужно будет быть готовыми к тому, что будет праздник в честь прекращения Игр. как раз в день Жатвы,- глубоко вздыхаю, - Ты справишься? -Нет, - отвечаю честно, - я не могу показаться перед людьми. Я даже в город выйти боюсь. Да там меня все ненавидят! Я убила Койн наравне со Сноу! - приподнимаюсь из-за стола, упираясь руками в деревянную поверхность. Мои глаза метают искры в сторону союзников. -Ошибаешься, - говорит Хеймитч, - Абсолютно никто ничего не имеет против тебя. Разве что еще парочку поклонников Койн, которым и так до тебя нету особого дела. Тебе нечего бояться. Все, что тебе нужно будет сделать - постоять перед толпой людей и видеокамер. Я позабочусь о том, что бы репортеры вас не доставали, - после небольшой паузы ментор добавил, - все-таки Капитолий несильно изменился. Зато в целом Панем очень даже поменял себя, - я обессиленно опускаюсь обратно за стол, подкладываю под голову ладошку и смотрю в одну точку.       Как мне сделать этого? Неужели народ недостаточно наигрался со мной? Когда же я обрету свой покой Победителя? При этих мыслях я ухожу в сон. Это странно, обычно я так не делаю. Наверное это потому, что я спала последние три дня лишь короткими обрывками.

***

      Я стою посередине какой-то сцены и машу рукой в сторону сотен Капитолийцев и журналистов, которые не решились поменяться вместе с Панемом и стоят в своих любимых ярких нарядах, которые совсем не сочетаются с обстановкой нашей страны. Оглядываюсь по сторонам, но рядом нет ни Пита, ни Хеймитча, ни Цинны. Как будто они должны всегда быть рядом со мной. Нет, нельзя заставлять их делать это. Я справлюсь сама. Но во время этих моих размышлений зрители превращаются в страшных переродков и начинают по одному нападать на меня. Сначала они берут лишь какую-то часть моего на этот раз убого наряда, но потом обретшие другой облик репортеры начинают сдирать с меня кожу. Из-за этого истошно кричу, корчась от боли. Не зову никого на помощь, знаю - не придут. Просто кричу, потому что не в силах держать в себе боль, скопившуюся с очень давнего времени. Вплоть с того момента, как умер отец. Кричу, но не перестаю бороться за свою жизнь. Я должна жить ради Прим, которая погибла. Отбрасываю от себя переродков руками, но это бесполезно. Их становится все больше и больше, и я уже чувствую, что меня разрывают на куски, как чьи-то сильные руки обхватывают меня за плечи. Сначала просто держат, а потом начинают трясти. Видимо меня решили совсем замучить здесь. Кричу изо всех сил, чтобы меня отпустили. На секунду они перестают, но потом снова продолжают. В бессилии открываю глаза, чтобы взглянуть наконец на того, кто столь жестоко наказывает меня. Наверняка это Сноу. Но, открывая глаза, я вижу Пита и слышу свой же крик, скорее закрываю рот и смущенно отвожу глаза. Снова пекарь видит меня слабой. Кому по душе, когда на тебя смотрят с жалостью? Разве что каким-нибудь последним Капитолийцам. Но Пит лишь успокаивающе гладит меня по плечу и тихо нашептывает что-то спокойное. Я обнимаю руками его за пояс и утыкаюсь лицом в грудь соседа. Умиротворенное чувство как всегда пришло ко мне рядом с ним. Я прикрываю глаза и вдыхаю сладкий запах выпечки. Вкусный запах. Люблю его. -Пит, ты поможешь мне снова показаться перед людьми? -Конечно, Китнисс. Я помогу тебе во всем, что тебе будет угодно, - говорит Пит и прижимает меня еще ближе к себе, а я примыкаю к нему всем телом и наслаждаюсь этими объятиями под надежной защитой своего пекаря.