Знал я, обязательно придешь ты

      Элизабет получила письмо вечером. Ей передали его через небольшой проем, проделанный в кирпичной стене — ее единственную связь с внешним миром. Раньше она не получала писем.       Вот уже три года, заточенная в собственной комнате в крепости Чейте, она была лишена любых новостей. Даже тюремщики, брезгливо кидавшие ей объедки на завтрак, не произносили при этом ни слова.       Сначала Элизабет кричала. Царапала камень, пока не сломала ногти до мяса.       Скулила, смеялась, проклинала всех, кто мог ее услышать — предавалась своему безумию. Но стены были глухи.       Ее держали полуголодной, и она разбила зеркала, чтобы не видеть, как некогда белокурая красавица превращается в живой скелет.       Потом она затихла. Фитиль ее жизни, некогда горевший, теперь тихо тлел. В темноте, среди, разрушенной ей же, мебели.       Сквозь проем пробивался свет. Тусклый, неявный — его, однако, хватило, чтобы разобрать блестящие черные буквы на желтой грубой бумаге.       Она знала от кого это. Этой весточки от нее она давно ждала и боялась.       Худые пальцы, вскрывая конверт, дрожали. Стук сердца отдавался в висках.       Такая оживленность впервые за много недель.       Она читала быстро, жадно. Глаза, бегавшие по строчкам, округлились, когда Элизабет дошла до самого главного. — О, нет…       Листок упал на пол. Руки прижались ко рту. Мозг еще не совсем понимал. Не совсем принимал. В глазах потемнело.       Ей показалось, что она почувствовала легкое дуновение ветра со спины. Но этого не может быть. Двери и окна замурованы. — Она не могла… нет… — шепчет Элизабет в пустоту.       Как же она боялась подобного исхода! — Ты не плачешь. Ты ведь никогда не плачешь, верно? — незнакомый женский голос над самым ухом заставил женщину вздрогнуть. — не оборачивайся.       Предупреждение, которого она не смела ослушаться.

Чужие руки легли ей на талию. Чужое дыхание щекотало шею. Впервые за три года она чувствовала рядом другого человека. Но как посторонний мог бесшумно проникнуть в ее темницу? В ловушку, куда не под силу пробраться даже крысам? Разве что… — Кто ты? — Ты так часто звала меня к другим, — в чужом голосе послышалась насмешка, — а теперь не признаешь? — Я не понимаю. — Лгунья.       Нечто, стоявшее сзади, веселилось. Но Элизабет не было страшно. Она слишком устала. Она знала кто это. Догадалась с первой секундой. — Что в письме? — вежливо поинтересовалась незнакомка. — Я думаю, ты знаешь. — Ты всегда была умной. Да, я уже навестила нашу общую знакомую… сколько ей было? — Должно было исполнится двадцать восемь.       Перед глазами вспыхнуло красивое лицо. Полные губы. Большие, ясные голубые глаза. Румянец на щеках.       Джули. — Джули, — вторило существо ее мыслям. — Такая юная. Такая красивая. Но, тебе должна льстить подобная преданность — многие за три года нашли бы себе другую любовницу, а не накладывали бы на себя руки… — Как ты смеешь…       Элизабет хотела повернутся, но незнакомка крепко прижала ее к себе, не дав этого сделать: — Не трать зря сил. У тебя их не так много осталось, — внезапно шепот над ухом сделался глубже, интимней.       Словно Смерть была ее любовницей. — Чтобы ты сделала, — продолжила незнакомка, — если бы могла выйти от сюда? — Больше нет смыла. — Какая банальщина! Не заставляй меня разочаровываться! Не так часто я показываюсь смертным… — Чего же ты хочешь от меня? — Это ты звала меня. Это ты хотела меня. И я здесь. — Мне уже все равно.       Смерть рассмеялась тихо и легко: — К чему эта трогательная сентиментальность? Что потерянно — можно вернуть. Ты ведь всегда забирала свое. — Я не понимаю…       Голова Элизабет кружилась. Ноги подкосились, и, если бы не стальная хватка вечерней гостьи, она осела бы на холодный пол. — У тебя мало времени. Ты либо умрешь, либо примешь то, чего так долго желала.       Ее одолела слабость, глаза слипались, а конечности немели. Но сердце билось. Отчаянный маленький барабан, что так не хочет замолкать. — Что я должна сделать взамен? — Прийти, когда я позову. — И все?.. — Этого достаточно.       Элизабет окончательно обмякла в чужих руках. Ее мысли путались. И внезапно ей, наконец, стало страшно.       Так, как никогда в жизни не становилось. — Я согласна. — Хорошо, — холодные губы прошлись по шее, — повернись. Собрав остатки сил, Элизабет подчинилась, шепча в полубреду: — Мои руки холодны… так холодно…       Утром, двадцать второго августа тысяча шестьсот четырнадцатого года, леди Элизабет обнаружили мертвой в собственной комнате, три года прослужившей ей темницей.       Графиню хотели похоронить в церкви Чахтице, но злодеяния, совершенные ею при жизни, были настолько ужасны, что из-за протестов местных жителей, ее тело пришлось перенести в поместье Эчеде, где женщина родилась. Кровавую леди — как назвали ее в народе — похоронили в семейном склепе.       Естественно, смерть графини тут же обросла легендами и небылицами. Ходили слухи, что в день своей смерти, графиня получила извещение о смерти некой Джули Симон — покончивший с собой в городе Ньиредьхаза, что на севере-востоке Венгрии.       Кем была эта девушка и какую роль сыграла в судьбе Элизабет — неизвестно.