Знал я, обязательно придешь ты

      В Будапешт Мэри пришлось ехать с Робертом. Что было и радостно, и досадно в равной мере.       С одной стороны, на экскурсию отправился почти весь ее класс, и Мэри, как ответственному за детей педагогу, просто необходима была помощь другого учителя. Но с другой…       С другой — это Роберт. Роберт, который уже год не дает ей проходу, каждый раз после собраний пытаясь пригласить ее на ужин, или в кино. Она мягко пытается отказать ему: находит предлоги чтобы не идти, берет работу на дом и спешит поскорее покинуть школу после уроков. Лишь бы не наткнутся на него. Не увидеть эти выпирающие передние зубы, блестящие волосы. Не слышать сиплое дыхание через рот из-за вечно заложенного носа.       И этот голос… противный, дребезжащий. Как жаль, что Роберт совсем не понимает намеков!       А Мэри просто не может отказать ему грубо.       Ее вообще не должно было быть на этой экскурсии. Вместо нее должна была поехать Джена — учительница английского. Но внезапная болезнь поставила жирный крест, как на планах ученического совета, так на планах самой Мэри. Роберт был в восторге. — Это судьба! — счастливо распинался он всю дорогу до аэропорта. — Таких совпадений просто не существует!       Мэри слушала его, чуть прикрыв глаза, думая, какой же тогда судьба бывает подлой.       «Расслабься, — наконец сказала она себе. — В конце концов, это же Венгрия! Целых семь дней в чужой стране! Выжми из этой поездки все, что можешь.»       В аэропорту Будапешта их встретил полноватый улыбающийся венгр. Он держал в руках табличку с названием школы, и когда они построились вокруг него, обвел детей и учителей счастливым взглядом: — Рад приветствовать вас в нашей удивительной стране! Надеюсь, вы хорошо доехали?       Мэри его почти не слушала. Едва самолет сел, и она, сжимая сумку с вещами, шагнула на чужую землю, чувство реальности покинуло ее.       Было что-то настораживающе-знакомое в венгерском аэропорту. Что-то, на что девушка, утомившаяся с дороги, старалась не обращать внимание, но оно упрямо напоминало о себе в каждой мелочи.       Для них выделили целый автобус, на котором они благополучно доехали до отеля. Заселение не заняло много времени, но, к несчастью, ее номер находился напротив номера Роберта, что незамедлительно обрадовало последнего.       День прошел ярко и суматошно: их сразу же отправили на обзорную экскурсию. Показали Королевский дворец, Будайскую крепость, Рыбацкий бастион. Дети вели себя относительно примерно, и экскурсия прошла без происшествий.       Ужинали в небольшом ресторанчике недалеко от отеля, где, после недолгих раздумий, Мэри решилась заказать себе суп из оленины в буханке хлеба.       Вышло специфично, но вкусно.       Вечером их повезли кататься на теплоходе. Внутри, в салоне играла музыка — во всю шла культурная программа. Доброжелательные венгры развлекали детей, и те, невзирая на день, полный впечатлений, веселились по полной.       Лицо Роберта было нежно зеленого цвета. Он стоял, сцепив руки и поджав губы, на все вопросы отвечая лишь короткими кивками. Спустя полчаса Мэри почувствовала, сонливость — день был тяжелый. Хотелось поскорее добраться до номера, забраться под теплое одеяло и заснуть.       Чувствуя необходимость освежится, девушка поднялась на палубу, оставив детей с коллегой.       Вид ошеломлял. Ночной Дунай с его темными водами, здания на берегу — отсюда маленькие и хрупкие — казались настоящем произведением искусства.       Но все это было знакомо. Точно так же, как и в аэропорту, знакомо смутно, словно она была здесь давно, но забыла. Словно затянувшееся дежавю. Она пыталась вспомнить. Стояла на верхней палубе, вцепившись в бортик, напряженно глядя на волны, идущие от прохода.       Она не могла быть тут раньше.       Она родилась в Лондоне. Ее родители не любили путешествия, а потому все детство Мэри не покидала родного города. Но тогда почему… — С вами все хорошо?       Вопрос застал ее врасплох. Мэри повернулась быстрее чем хотела, и сердце екнуло в груди, когда она увидела незнакомца.       Вернее, незнакомку.       Длинные золотистые волосы струились на плечи. Бледное, острое лицо с высокими скулами завораживало сильнее пейзажа за бортом. В ярких, голубых с зеленой, глазах, было странное, не понятное Мэри, выражение.       Но девушка знала ее.       Будто старый друг, которого она повстречала спустя много лет. Близкий и знакомый, как весь этот город, как Дунай, как ясное венгерское небо.       Только сейчас до нее дошло, что женщина ждет ответа: — А, нет, то есть да… спасибо.       Она чувствует, что краснеет, и поспешно отводит глаза — неприлично так жадно вглядываться в незнакомого человека! — Разрешите составить Вам компанию? — Конечно.       Женщина облокотилась на бортик рядом, и Мэри, не сдержавшись, вдохнула полной грудью терпкий запах ее духов: — Вы превосходно пахните, — девушка сказала это раньше, чем спохватилась, и тут же прижала руку ко рту — да что с ней сегодня?!       Но незнакомка лишь улыбнулась, видимо, восприняв комплимент как должное: — Благодарю. Вы тоже. — Спасибо. Ммм… меня зовут Мэри… — А я — Элизабет. — Элизабет, — шепотом пробормотала учительница, чувствуя, как это имя что-то задевает внутри.       Она разглядывала новую знакомую украдкой, смущаясь встретится с ней взглядом. Красивые тонкие пальцы, богатое пальто — женщина рядом словно само воплощение изящества. Прекрасная, как Афродита. Таинственная как Геката.  — Tudtam én, hogy itt leszel közel, — тихо произнесла Элизабет, задумчиво глядя на воду.       Мэри не знала, что это значит, но на ум тут же пришла венгерская поэзия. Возможно, Аттила Йожеф? — Аттила Йожеф, — тихо произнесла Мэри, вновь неожиданно для себя. — Вы говорите на венгерском? — Элизабет с интересов взглянула на девушку. — Нет, но мне почему-то навеяло… — Что ж, у Вас превосходная интуиция. Вы увлекаетесь поэзией? — Я учительница литературы — это, вроде как, моя жизнь.       Они заговорили о венгерских поэтах. Разговаривать с Элизабет было легко, как со старой приятельницей. Беседа дошла до писателей. С писателей — на их произведения, с произведений — на личную жизнь. И вот уже Мэри, забыв про смущение, в запой рассказывает все про себя.       Ей почти двадцать пять, и не смотря, на то, что она отнюдь не дурна собой, у нее нет ни мужа, ни даже бойфренда. Свои вечера она коротает с книгами, спрятавшись в бумажный мир с головой. По воскресеньям, как и все, ходит в церковь. Она много мечтает. Почти не пьет — быстро пьянеет и боится этого состояния.       Элизабет за тридцать, она когда-то была замужем, но овдовела. Она наследница древнего рода. Можно сказать — графиня, которая мечтает покинуть родную Венгрию. Как ни странно, ее манит Лондон, и она жаждет там побывать.       Мэри не может отвести от Элизабет взгляд. Когда Роберт зовет ее вернутся в отель, она лишь машет ему рукой и говорит, что придет позже. Ему ничего не остается как вместе с детьми отправится спать.       Элизабет водит ее по ночным улочкам Будапешта, но учительница не видит ничего, кроме своей новой знакомой. Словно зачарованная. Ослепленная.       Они прощаются незадолго до рассвета. Однако, образ графини стоит перед глазами даже когда Мэри оказывается одна в своем номере. Образ привлекательный и манящий. Как бы хотела она дотронутся до ее кожи, прикоснутся к идеальной, будто мраморной, щеке, и…       Стоп.       Мэри ужаснулась собственных мыслей. Как может она думать о чем-то подобном, да еще в отношении другой женщины?! — Это все сегодняшний день, — тихо уверяет она саму себя, шепча в предрассветный полумрак комнаты. — Ты не должна о таком думать. Это неправильно.       Сама мысль о страсти к женщине пугает ее. Она приказывает себе погрузить эту мысль в недра сознания, похоронить и больше никогда к ней не возвращаться.       Однако, проще сказать, чем сделать.       Следующим вечером они встречаются снова. Гуляют в парке, перекусывают в кафе, и неизбежно договариваются встретиться завтра. И опять после заката. Жизнь Мэри будто бы раздваивается. Делится на ночную и дневную.       Элизабет отличается от всех, кого она когда-либо знала. Она легко говорит на трех языках, помнит наизусть все стихи Эндре Ади, но совершенно игнорирует весь прогресс двадцать первого века, относясь к нему чуть ли не с презрением. При деньгах графини у нее все равно нет сотового телефона, и о встречах приходится договариваться заранее.       Но в этом есть что-то романтичное.       Иногда, напуганная ночными шорохами, Мэри, во время очередной прогулки, хватает Элизабет за руку, и несмотря на то, что пальцы той холоднее льда, учительнице все равно становится теплее.       Иной раз ей кажется, что нежность графини нарочита. Иной раз она думает, что графиня жестока. — Устройство нашего общества неправильна, — качает головой Элизабет, сидя на скамейке в парке. — К чему вся эта игра в цивилизованность? Тысяча запретов, законов — и все от того, что люди боятся самих себя. — Но, если не будет законов, — Мэри любуется ее локонами, — на земле воцарится хаос. — Нет, если беззаконие будет привилегированным. — Но кто и как будет раздавать эти привилегии? Как определить, достоин ты этого права или нет? — Мир всегда делился на тех, кто может и тех, кто не имеет право. Я лишь хочу, чтобы он избавился от лицемерия. — Тварь я дрожащая, или право не имею, — тихо вспоминает Мэри. — Именно! — воодушевляется графиня. — Но беззаконие — значит, право на все. — На все. — Даже на убийство? — Особенно, моя дорогая.       Такие разговоры должны отпугнуть. Тем более ее — верную католичку, которая всеми силами старается вести праведную жизнь. Но не отпугивают.       Чем чаще они соприкасаются, чем дольше длятся их прощальные объятья и чем откровеннее становятся разговоры — тем сложнее сопротивляется греховным мыслям о запретной страсти.       И на третий день их знакомства, Мэри плюет на собственные запреты, и табу, установленные еще в детстве, в воскресной школе. В конце концов, лучше просто представлять перед сном, чем действовать.       Элизабет в воображении целует ее. Так сладко и уверенно, что рука сама невольно забирается под резинку белья, а графиня из грез начинает действовать все откровенней.       Сначала, все происходит романтично-медленно, сладостно. Она представляет, что ее пальцы — пальцы графини. Тихие стоны, наполняющие ночной номер — их общие. Но ей мало. Она закусывает губу, почти до крови, с удивлением обнаруживая, что собственная мимолетная боль причиняет еще большее наслаждение.       Ей хочется, чтобы графиня взяла ее жестко. Ей хочется полностью подчиниться, отдаться ей без остатка.       Она представляет, как зубы впиваются в ее кожу. Как ногти оставляют свои следы на руках и спине. Она выгибается. Мечется по постели, и шепчет имя графини, с трудом сдерживая себя от криков.       Она никогда не думала, что подобное может доставить ей столько удовольствия.       Она приходит в себя средь измятых простыней, осознавая, что творила со смесью ужаса, стыда и странного удовлетворения.